Собрание сочинений. Том 1. Второе распятие Христа. Антихрист. Пьесы и рассказы (1901-1917) - Валентин Павлович Свенцицкий

– Я вас… никогда не забуду, – сказала она.

Ему хотелось крикнуть от боли. Но он сказал:

– Прощайте.

И подал ей руку.

– Я напишу вам о своей болезни.

– Да… пожалуйста… А когда доедете… если можно… пришлите телеграмму.

– Хорошо… пришлю непременно…

Но она так устала, что не может больше стоять на ногах.

– Идите… пора… Не сердитесь, что я непослушная…

Последних слов он не слышит. Он жмёт концы её холодных рук и, как-то странно сгорбившись и не оборачиваясь, идёт к выходу…

На пароходе у Ольги Николаевны опять начался жар.

Всю ночь ей казалось, что она куда-то бежит, задыхаясь, что ей надо кого-то догнать, но кто-то хватает её, она борется, вырывается и снова бежит изо всех сил…

Утром жар прошёл, но всё тело болело и неприятно вздрагивало от липкого пота. Она сделала над собой усилие, встала и посмотрела в окно. Пароход подходил к молу. Надо выходить на пристань и на извозчике ехать на вокзал. Это последний трудный переход для неё: в поезде она будет лежать, как в комнате, до самого дома.

Пассажиры толпятся у дверей и у окон, хватают за рукава носильщиков и говорят зачем-то так громко, что голова кружится от этого крика.

Носильщик подходит к ней сам, даже не спрашивая, берёт вещи. Ольга Николаевна говорит ему:

– Идите потише, я буду держаться за вас. Я нездорова.

Когда она наконец усаживается на извозчика, в глазах у неё вдруг темнеет, сердце останавливается и грудь кажется совершенно пустой. С трудом она приходит в себя.

«Теперь немного… Надо собрать все силы… скоро конец».

Экипаж прыгает из стороны в сторону, и каждый толчок отдаётся в боку такой болью, точно там разрывается что-то на мелкие, острые осколки. Вся набережная запружена телегами и людьми. Громадные мохноногие лошади везут железо, и в воздухе стоит нестерпимый лязг.

Чтобы не кричать от боли, Ольга Николаевна прижимается к острому краю пролётки и стискивает зубы.

До вокзала недалеко, но она подъезжает к нему почти в обмороке.

Подходит носильщик, высокий, загорелый, в белом фартуке.

– Помогите мне встать, – говорит Ольга Николаевна.

Но он почему-то спрашивает:

– Одни, барыня, едете?

– Да. Помогите встать, – снова повторяет она.

Он смотрит на неё и вдруг улыбается доброй и смущённой улыбкой:

– Лучше я вас донесу…

– То есть как?..

– На руках донесу. Лестница большая. Сами не дойдёте, барыня. Верьте слову, не дойдёте…

– Я не знаю… разве это можно… пожалуй, уроните, – нерешительно говорит Ольга Николаевна.

Но она чувствует, что сама, действительно, не в силах не только идти, но даже встать с извозчика.

Носильщик молча наклоняется к ней, обхватывает обеими руками и поднимает с извозчика. Одну минуту стоит, поправляется, чтобы ей было удобнее, и медленно несёт к широкой лестнице.

Ольга Николаевна резко подаётся вперед, невольно хватается за его плечо: ей кажется, что он падает вместе с ней.

– Ничего, барыня, ничего: будьте покойны…

Сильными, твёрдыми шагами, не спеша, подымается он с одной ступеньки на другую. И она чувствует только, как напрягаются у него мускулы на руках и шее.

Ольга Николаевна теперь выше всех. Ей видно далеко кругом. Она невольно пробегает взглядом по всем лицам. И ждёт, что, глядя на неё, будут улыбаться: должно быть, очень смешно, когда взрослого человека несёт носильщик.

Действительно, все смотрят на них. Но никто не смеётся. Молча дают дорогу. И у всех одно и то же странное выражение глаз: точно они боятся её и ждут от неё чего-то…

Ольге Николаевне безразлично, что думают о ней; только поскорей бы уйти от этих упорных, чужих взглядов.

Носильщик подымает к ней загорелое, мохнатое лицо и говорит:

– Я вас, барыня, прямо в вагон отнесу. И потом уж за билетом схожу.

– Да… отнесите, – как в тумане отвечает она, – куда-нибудь… только лечь…

Она почти не сознаёт, что с ней. Достаёт деньги. Говорит, куда брать билет, как положить вещи. Но как будто бы всё это говорит кто-то другой, чужим голосом, и она слышит этот голос издали: такой он глухой и слабый…

И всё стихает. Она остаётся совершенно одна.

«Значит, теперь можно лечь… отдохнуть… до самого дома…»

* * *

Бред и действительность спутались в её мозгу.

То видела она себя на берегу голубого озера, через которое были протянуты красные дрожащие нити. То наклонялось над ней чьё-то широкое лицо с рыжими усами, и чей-то голос отчётливо спрашивал:

– Кипяточку прикажете?

Она отвечала:

– Нет… принесите холодной воды…

Но это говорила не она, а её старший брат, умерший лет десять назад от тифа…

То чудилось ей, что она тонет и кто-то кидает ей синий шарф. Она хватается за него, но в руках остаются синие клочья. А на берегу Коля и Лизанька машут руками и почему-то покатываются со смеха. И этот смех так страшно врезается в уши. Она хочет сказать им, чтобы они перестали, но вода заливает ей рот, и она не может дышать…

Ольга Николаевна судорожно напрягает грудь, чтобы вздохнуть, и кричит:

– Не смейтесь… Коленька… Лизанька… Да не смейтесь же вы!..

И снова исчезает всё. И вместо Коленьки и Лизаньки стоит какой-то незнакомый человек и спрашивает:

– Вас встретит кто-нибудь в Крайнове?

Ольга Николаевна отвечает:

– Да… я телеграфировала мужу…

И всё это не казалось ей странным, как будто бы так и должно было быть.

И когда она увидала над собой расстроенное, озабоченное лицо мужа, а вместо тёмно-серой верхней койки голубое небо, она долго не могла понять: сон это или она действительно приехала домой…

Наконец решила: «Ну, конечно, я дома… вот и Лизанька… и Коля…»

И первый раз за всю дорогу вздохнула легко, всей грудью.

По-прежнему путались бред и действительность, но теперь всё стало другое.

Вошли какие-то люди.

«Это доктора», – подумала Ольга Николаевна.

И почему-то сказала:

– Принесите Лизаньку…

– Сейчас, сейчас, – торопливо ответил чей-то голос.

Она узнала голос мужа и поняла, что он чем-то страшно расстроен. Ей стало жалко его. И, чтобы успокоить, она сказала:

– Мне гораздо лучше…

А вот и Лизанька… Маленькая, полная девочка с мягкими, пушистыми волосами… Тянется к ней худенькими, прозрачными ручками и говорит, говорит что-то на своём смешном детском языке…

– Милая… любимая моя девочка… опять ты со мной…

Коленька стоит в синей рубашечке рядом и говорит:

– Мамочка, это навсегда.

«Что навсегда?» – думает Ольга Николаевна. Но ей хорошо, и она отвечает:

– Навсегда, конечно, навсегда…

Теперь они с ней. Больше ей