Избранные труды в 6 томах. Том 1. Люди и проблемы итальянского Возрождения - Леонид Михайлович Баткин

некоей демаркационной зоне между понятым и непонятым: проблема обнаружена, но подменена. Кампанелла видел, что «новая философия», социальный проект Города Солнца и католицизм, каким он был на деле, мешают друг другу. Однако Кампанелла объяснял реальную враждебность соединяемых им идей ложным истолкованием и извращенным применением. Поэтому, чтобы восстановить их «подлинный» смысл – а проблема для него в этом прежде всего и заключалась, – он их деформировал, растолковывая родственность «настоящего» католицизма, надлежащим образом метафизически истолкованного опытного знания и социальной перспективы. Такие люди поучают от души обе стороны, полагая, что лучше знают, что такое открытия Галилея и что такое католицизм, чем сами Галилей и инквизиторы. Не удивительно, что Кампанелла остался в одиночестве. Коллизия XVII в. – между всяким исходящим из абсолюта универсализмом и всяким секуляризованным знанием – была понята Кампанеллой как коллизия между божественной синтезирующей Истиной, явленной ему, Кампанелле, и еще не принявшим эту истину, по заблуждению своему расколотым, внешним миром. Примиряя новое время и средневековье в гигантских теоретических конструкциях, принимая провал за отсрочку, Кампанелла – пока история позволяла так ошибаться – спас свою цельность ценою парадокса. Хотя и после Кампанеллы к католицизму прибегали многие большие умы, хотя религиозная идеология сильна до сих пор и будет еще сильна достаточно долго в собственной, так сказать, епархии, – именно такие люди, как Кампанелла, обозначили собой исчерпанность католицизма, не эмпирическую, а в плане его средневековой исторической необходимости, т. е. в плане выполнения католицизмом до XVI в. неких тотальных духовных функций, которые мог выполнить только он. Христианство как эпоха, как адекватный способ исторического существования западных европейцев кончилось, хотя осколки его могли войти в другие идеологические системы. Отныне католицизм, чтобы привлечь к себе мыслителей новоевропейского склада, должен был деформироваться, дробиться на какие-то составляющие, участвовать в интеллектуальных компромиссах, вступать в головах подлинно живых и современных католиков в амальгамы, которые не снились не только средневековым богословам, но и гораздо более глубоким отцам церкви вроде Августина.

Часть V

Пьетро Аретино и закат итальянского Возрождения

Герменевтическая ловушка

Мне придется не столько предлагать упорядоченные результаты историко-культурного рассмотрения, сколько рассказывать о герменевтической ловушке, в которую я попал, кажется, впервые за все годы исследовательской работы. При необыкновенной пестроте и выпуклости разномастных и обильных писаний Пьетро Аретино (1492–1556), это материал, тем не менее, слишком плоский в смысловом отношении. Он, как правило, производит впечатление незатейливой очевидности, лишенной каких-то затаенных и напряженных логико-культурных коллизий. Поэтому он неплодотворен и попросту неинтересен для полноценного аналитического разбора.

Притом, если согласиться с такой оценкой (которую мало кто высказывал с подобной жесткостью и которую предстоит, разумеется, наглядно подкрепить), феномен Аретино все же интригует историка культуры. По двум немаловажным причинам. Во-первых, хотя бы потому, что монотонная интеллектуальная и душевная пустота Пьетро нет-нет, а содержит изюминки плебейской вольности и своеобразия. Всегда, в любом жанре, он доходит до занятной, пусть всего только формальной, крайности. И уже одним лишь этим, определенно не будучи ни глубоким человеком, ни великим писателем, выделяется среди современников. Так что на фоне Возрождения исследователю сомнительного творчества Аретино, подчас не удерживаясь от неподобающего беспристрастному историку раздражения (я сам, увы, бывал не в состоянии этого избежать), все же приходится всякий раз делать какую-нибудь растерянную оговорку в его пользу. Аретино одновременно и примитивен, и на свой лад одарен, раскован, изобретателен. Он в гуще времени и он маргинален. В этом немыслимом сочетании он не может не выглядеть иногда почти загадочным… Во-вторых, необходимо найти объяснение его поразительному успеху. Прежде всего, среди современников. Но также и на протяжении последующих почти пяти столетий.

Будет трудно свести концы с концами. Но в этом, собственно, и заключен интерес работы. Хотелось бы найти четкий и убедительный выход к резюмированию исторического места этого писателя.

Присматриваясь к Пьетро, не станем торопиться.

Сперва придется более или менее бегло, часто опираясь на ценные труды аретиноведения XVIII – ХХ веков, выявить вязкие и парадоксальные трудности, подстерегающие нас при знакомстве с его сочинениями. Уклонившись от плавной формы научного академического текста, я надеюсь изложить предварительные, пусть неизбежно спорные соображения.

Но как занесло меня на эти галеры? – то есть что подвигло к изучению сочинений Пьетро Аретино и скандальной личности их автора? Занялся я этим писателем почти случайно и вначале наугад. Давно знал о шести томах писем, отобранных самим Пьетро и изданных им при жизни. Когда-то мельком заглядывал в них и был впечатлен хлесткостью и эгоцентричностью. Показался естественным расчет найти здесь богатое итоговое самовыражение ренессансного «Я». А это ведь сквозная линия моих штудий последнего десятилетия.

Мне доводилось изучать самоконструирование авторского «Я» в изданном прижизненно латинском эпистолярии Петрарки, этом, как теперь выражаются, личном и беспрецедентном проекте поэта. Ну, а наш Аретино – и также впервые – проделал нечто внешне подобное на вольгаре. Впрочем, его дерзкое новшество, которым он очень гордился, было, так сказать, невольным, так как никакого другого языка Аретино не знал. Меня, однако, подстерегало, как затем выяснилось, разочарование с неожиданной стороны.

Скажу сразу же, рассчитывая обосновать это ниже, что «я» Аретино не становится для него самого, в отличие от Петрарки, проблемой, то есть предметом рефлективных усилий и напряженного культурного конструирования. Оно, это «я», им попросту предъявляется – как изначально готовое, неизменно довольное собой, более того, обуянное манией величия и всегда стремящееся произвести впечатление.

«Я» Пьетро в одно и то же время весьма практичное и своевольное, простодушное и лукавое, наглое и льстивое, хвастливое и самоироничное, похотливое и лиричное. Безусловно, он был пожизненно страстно заворожен искусством. А в общем, все, что вышло из-под пера Аретино, пусть порой занятное и неожиданное, изредка яркое, – в итоге это «базлание», как выразился бы Иосиф Бродский. «Я» Аретино настолько внутри себя захламлено, что оставляет нас в недоумении.

И более того. Чем очевидней оригинальная законченность фигуры Аретино, тем скорее она распадается на разбегающуюся толпу его «я», но не предстает сосредоточенным и последовательным самостоянием.

Есть, есть, что описывать. И несложно противопоставлять одного Аретино множеству других Аретино. Однако попытки логически связного герменевтического разбора то и дело рассыпаются, впадают в нечто банальное. Начинаю опасаться собственного просчета. Может быть, чего-то я не сумел понять? Потому что перед нами, как уже было сказано, прежде всего человек успеха! – среди современников успеха массового, неслыханного, неподдельного, бешеного.

А ведь это была великая позднеренессансная эпоха, и несть в ней числа замечательным людям. С очень многими Пьетро Аретино был знаком или даже сдружился. Венценосные противники император Карл V