Айша. Возвращение Айши. Дочь Мудрости - Генри Райдер Хаггард

Сквозь темноту, покачиваясь, как парящая птица, поплыл большой сгусток огня. В ту ночь мы уже видели много подобных огненных сгустков; как я уже описывал, ветер срывал их с верхнего края пылающей завесы. Но... но...

— Хорейс, — шепнул Лео, стуча зубами, — этот огонь плывет против ветра.

Ближе и ближе подлетал огненный сгусток — он был странной формы: два огромных крыла, и между ними что-то темное. Вот он достиг выступа скалы. Крылья подплыли к карлице, которая там стояла, ярко осветив ее на мгновение. Затем они вдруг померкли и растворились во мгле — все исчезло.

Прошла минута, а может быть, и все десять — и вдруг Папаве, услышав какой-то неслышимый для нас зов, тихо прошла мимо меня: я почувствовал легкое прикосновение ее одежды. И опять — безмолвие, тьма. Затем Папаве возвратилась на прежнее место, дышала она шумно и судорожно, как человек, сильно испуганный.

Итак, подумал я, Айша бросилась в пропасть. Трагедия закончена.

И вдруг полилась изумительная мелодия. Это могло быть пение жрецов у нас за спиной, хотя и навряд ли, потому что ни до, ни после этого я никогда не слышал ничего подобного, и не только в храме, но и вообще где-либо на земле.

Описать ее не в моих силах, могу лишь сказать, что мелодия внушала непонятный ужас — и в то же время была необыкновенно упоительна. Она струилась из черной дымящейся бездны, где еще недавно висела огненная завеса, и все росла, ширилась, умножая отголоски, — то слышался отдельный небесно-прекрасный голос, то согласный хор, то воздух сотрясался от громовых звуков, будто одновременно играла целая сотня органов.

Разнообразная, величественная мелодия вобрала в себя и выражала всю гамму человеческих чувств; впоследствии я часто думал, что этот гимн, пеан возрождения, в своем всеобъемлющем богатстве, широте порывов вполне мог бы символизировать бесконечную изменчивость, многоликость духа Айши. Но были в этой мелодии, как и в ее духе, преобладающие темы: могущество, страсть, страдание, тайна и красота. Не вызывало сомнений и основное содержание этого песнопения, кто бы его ни исполнял. Это была история великой души во всех ее превращениях: поклонение, поклонение, поклонение божественной владычице.

Звуки неземного песнопения постепенно слабели — так слабеет аромат курений, возносясь к высоким расписным сводам собора, — и наконец с печальными всхлипами они замерли где-то в глубинах пропасти внизу.

На востоке блеснул первый луч восходящего солнца.

— Занимается заря. Смотрите! — сказал спокойный голос Ороса.

Луч пламенным мечом рассек небо у нас над головой. Затем стал быстро снижаться. И вдруг упал — но не на нас, ибо мы находились в укрытии, а на выступ скалы с самого края.

И там — о чудо из чудес! — нашим глазам предстало небесное видение: фигура женщины в одном-единственном одеянии. Женщина, казалось, спала, глаза ее были закрыты. Или, может быть, она была мертва — ее лицо напоминало маску смерти. Но вот на ней заплясал солнечный свет: под тонким покрывалом засияли большие, точно у изумленного дитяти, глаза; на белой, цвета слоновой кости, груди, а затем и на бледных щеках заиграли алые краски жизни; на ветру затрепетали черные вьющиеся волосы, которые облекали ее наподобие одеяния; сверкнула голова драгоценной змеи, что обхватывала ее стан вместе с волосами.

Что это, иллюзия или же сама Айша — точно такая, какой она вошла в крутящийся столп пламени в пещерах Кора? У меня и у Лео подкосились колени; обняв друг друга за шею, мы бессильно опустились на каменный пол. И тогда заговорил Голос, что был слаще меда, нежнее, чем шелест вечернего ветерка в тростнике, — и вот что он сказал, этот Голос:

— Иди ко мне, о Калликрат, я хочу возвратить тебе искупительный поцелуй веры и любви, который ты мне только что подарил.

Лео с трудом поднялся на ноги. Пошатываясь, точно пьяный, он подошел к Айше и в избытке чувств пал перед ней на колени.

— Встань, — сказала она, — это я должна стоять перед тобой на коленях. — И протянула руку, чтобы помочь ему встать, все время что-то нашептывая ему на ухо.

А он все никак не вставал: то ли не хотел, то ли не мог. Она медленно нагнулась и притронулась губами к его лбу. Потом поманила меня. Я тоже хотел опуститься на колени, но она не позволила.

— Нет, — сказала Айша своим мелодичным, так хорошо памятным мне голосом, — тебе ли стоять в позе смиренного просителя? В обожателях и поклонниках у меня никогда не было недостатка. Но где я найду себе другого такого друга, как ты, Холли? Приветствую тебя. — И, склонившись, она коснулась губами и моего лба, только коснулась, чуть-чуть ощутимо.

Ее дыхание было напоено ароматом роз, ароматом роз веяло от прекрасных локонов; стройное тело мерцало, словно жемчуг; голова была увенчана слабым, но хорошо заметным сиянием; ни один ваятель не создал ничего более прекрасного, чем рука, поддерживающая покрывало; ни одна звезда в небе не сияла более чистым и ярким светом, чем ее задумчивые, спокойные глаза.

И все же, даже когда ее губы прикоснулись к моему лбу, я не ощутил ничего, кроме божественной любви, где не было места человеческим страстям. Не без стыда признаюсь, что это не всегда было так, но теперь я старый человек, чуждый плотских соблазнов. К тому же Айша назвала меня своим хранителем, защитником, другом, поклялась, что вместе с ней и Лео я буду обитать там, где умирают все земные страсти. Повторяю: чего же мне еще желать?

Айша взяла Лео за руку и увела его с открытой площадки под каменный навес; оказавшись в тени, она вздрогнула, как будто ей стало холодно. Помню, что, заметив это, я обрадовался, — значит, она все же земная женщина, хотя и в божественном облике. Жрецы и жрицы простерлись ниц перед ее новообретенным великолепием, но она жестом велела всем встать и благословила их всех, возлагая руку на голову каждому.

— Мне холодно, — сказала она. — Дайте мне мантию.

И Папаве набросила ей на плечи расшитое пурпурными узорами, истинно царское одеяние — такое надевают во время коронации.

— Нет, — продолжала она, — на холодном ветру дрожит не моя прежняя плоть, которую мой господин вернул мне своим поцелуем, — дрожит мой дух, овеянный суровым дыханием Судьбы.