Под прусским орлом над Берлинским пеплом - ATSH

человека, настолько, что даже уединение с собственными мыслями и ведение записей стало для меня роскошью. Мои дни наполнены беспрестанным движением, постоянной ходьбой. Я так увлечен делами, что порой забываю о еде и невольно завидую безмятежности Фонхофа, который, когда-то, совершенно не был обременен заботами о собственной деревне и мог позволить себе пренебрегать ими.

Весь имеющийся транспорт был передан в распоряжение рабочих нужд. Мне же, как шульцу и акционеру "ТиВеАн", приходится посещать множество организаций, порой расположенных весьма удаленно. Случается, что я сломя голову мчусь в Берлин, и все это - пешком, потому что так нужно. Хорошо, если по пути удастся поймать телегу - это хоть немного облегчает мой путь.

К счастью, ноги мои привычны к длительным переходам, спасибо прежней агитационной работе. Она закалила меня, подарила выносливость. Я ощущаю в себе легкость и живость, молодую прыть и неутомимость. Порой, после десяти часов пути туда и обратно, я, ничуть не устав, сажусь за бумажную работу, требующую не меньшей концентрации и внимания.

И я понимаю, что это и есть жизнь. Настоящая, полнокровная. Я снова начал жить, дышать полной грудью, чувствовать пульс времени. Моя деятельность наполнена смыслом, и это наполняет меня энергией и желанием двигаться вперед, несмотря ни на какие трудности.

Однако, при всей моей увлеченности работой, есть и оборотная сторона медали. Я не могу уделять Рою столько внимания, сколько ему необходимо, сколько мне хотелось бы ему дарить. Каждая минута, проведенная с ним наедине, каждая возможность спокойно посидеть у камина, делясь друг с другом событиями дня, становится настоящим праздником, редким и оттого еще более ценным.

Меня терзает мысль, что Рой может неверно истолковать мою постоянную занятость. Я боюсь, что он подумает, будто мне нет до него дела, что он мне безразличен. Это терзание усугубляет невозможность объяснить, что это не так. Поэтому я с нетерпением жду начала учебного года. Когда Рой погрузится в учебу, когда его дни будут наполнены занятиями, новыми знаниями и общением со сверстниками, он, надеюсь, будет меньше замечать мое отсутствие и реже чувствовать себя одиноким.

Тем временем, стремясь хоть как-то компенсировать недостаток личного внимания, я направил свои усилия на улучшение жизни в нашей общине. Я выделил еще несколько тысяч марок на строительство школы и больницы. Рабочих рук катастрофически не хватало, поэтому пришлось нанимать строителей из города, что повлекло за собой дополнительные расходы.

Вопрос о возведении этих важных заведений я предварительно обсудил с Бляйх и Хертнером. Мы пришли к соглашению, что школа и больница будут общими на три деревни. Это решение продиктовано не только экономией средств, но и стремлением укрепить связи между нашими общинами. К моим вложениям Анненталь и Вебербах добавили и свои средства. Эти деньги пойдут на оплату труда персонала, который будет работать в новых учреждениях. Я взял на себя эти расходы, чтобы обеспечить достойную оплату труда учителям и врачам, ведь от их профессионализма зависит будущее наших детей и здоровье всех жителей.

Конец июня подкрался незаметно. В круговороте дел переписка с Хеллой отошла на второй план. Я писал ей все реже, да и сам стал получать от нее письма не так часто, как раньше. Она упоминала, что роды ожидаются двадцать восьмого мая. К этой дате я отправил ей письмо и открытку, желая поддержать ее в этот важный момент, но ответа так и не последовало.

С каждым днем молчание Хеллы все сильнее разжигало во мне тревогу. В глубине души шевелилось нехорошее предчувствие, лишая меня покоя. Нужно было срочно отправить кого-нибудь в поместье Кесслеров, чтобы разузнать, как обстоят дела. Множество мыслей бегало тараканами в моей голове. Возможно, молодая мама просто не в состоянии оторваться от новорожденного, как это часто бывает в первые недели после родов. Может быть, она с головой погрузилась в материнские заботы, полюбив ребенка с первого взгляда. А может... Но нет, я не мог допустить, чтобы худшие опасения оправдались. Я должен был удостовериться, что с Хеллой и ребенком все в порядке, иначе сомнения и тревога окончательно изведут меня.

Для этого мне нужен был надежный человек в доме Кесслеров, свой человек, который мог бы незаметно собрать информацию и держать меня в курсе событий. Посылать туда Фике мне совсем не хотелось. Она нашла общий язык с Роем, они стали настоящими друзьями. К тому же, Фике оказалась превосходной домоправительницей. Она сумела перенять модель поведения фрау Ланге, создав в доме атмосферу уюта и обеспечив Рою комфортное проживание. Расставаться с ней было бы неразумно.

И все же, несмотря на все эти соображения, я решил поговорить с Фике, узнать ее мнение. Поздним вечером, когда она уже готовилась отойти ко сну, я тихонько постучал в ее дверь.

— Не помешаю? — шепотом спросил я, присаживаясь на край ее кровати. Фике уже закончила читать вечернюю молитву.

— Как Вы можете мне помешать, господин Кесслер? — скромно улыбнулась она, поправляя одеяло. Ее голос звучал спокойно и умиротворенно.

— Ты же знаешь, что можешь говорить мне все, что угодно, Фике, — мягко сказал я. — Если тебя что-то тревожит, что-то беспокоит, я всегда готов выслушать.

— Вы прекрасно знаете, господин, что я не держу за зубами все, что думаю, — ответила она, лукаво улыбнувшись. — Помните, как я ругаю Вас, когда Вы топчите пол грязными сапогами, не потрудившись переобуться?

Ее слова заставили меня улыбнуться. Фике действительно была прямолинейной и честной, никогда не скрывала своего мнения, даже если оно было не совсем лицеприятным. И я ценил это в ней.

— А почему ты не выходишь замуж? — спросил я, нарушая тишину. — Ты же совсем молодая. Ненамного старше меня, верно?

Вопрос казался мне вполне уместным, но в то же время я старался сохранить деликатность. Хотелось узнать ее лучше, понять, что у нее на душе.

— Я благодарна, что Вы не позволяете себе лишнего, господин Кесслер, — ответила Фике, и в ее голосе прозвучала искренняя признательность. — Вы не трогаете меня как мужчина женщину, кормите и платите зарплату, о большем я и не могу мечтать. И если Вы позволите, я так и продолжу помогать Вам всем, чем смогу, до самой смерти. Но замуж я не пойду, — ее голос дрогнул, — потому что сердце моё навсегда будет принадлежать Северину.

Между нами повисла тишина, полная молчаливой