Поэтический язык Иосифа Бродского - Людмила Владимировна Зубова

(Данте, 1967: 211).

То, что смерть родителей-не поэтов – удар именно по языку, объясняется развитием сюжета в «Представлении».

Начало последней строфы может быть понято как первые уроки словесности:

Помнишь песню, что, бывало

я в потемках напевала?

Это – кошка, это – мышка.

Это – лагерь, это – вышка

(III: 301).

Многие травестированные цитаты прямым образом связаны с последующими уроками (говоря словами Цветаевой, на школьном табурете):

Вот и вышел гражданин,

достающий из штанин

(III: 296).

(← В. Маяковский. «Стихи о советском паспорте»);

Что попишешь? Молодежь.

Не задушишь, не убьешь

(III: 300).

(← Л. Ошанин. «Гимн демократической молодежи мира»);

Над арабской мирной хатой

гордо реет жид пархатый

(III: 298).

(← М. Горький. «Буревестник»; А. Якобсон [?][76]).

Непристойности и пошлости из речевого обихода подростков, уличной толпы, коммунальной кухни – тоже уроки словесности. Может быть, здесь осуществляется антитеза Тот свет / наш, тринадцати в сознании Цветаевой и в сознании Бродского: в «Новогоднем» – это осмысление отрочества как прозрения, а в «Представлении» – как первый опыт разочарования. То есть Цветаева увидела в безъязычии метафизическое всеязычие, а Бродский, напротив, во всем многоголосии официального и уличного языка – безъязычие, убожество, апофеоз которого – хорошо, утратив речь, / встать с винтовкой гроб стеречь.

Но для Бродского именно этот убогий язык, существующий как данность – в стадии утраты языка вообще[77] – подлежал метафизическому освоению.

Стоит отметить, что длинные строки «Представления», ритмически восходящие, вероятно, к переводу баллады Эдгара По «Ворон» и к стихотворению В. Сосноры «Баллада Эдгара По»[78], тематически связаны преимущественно с уроками литературы и истории в школе, официальной пропагандой (все это травестировано еще во времена вхождения образов и сюжетов в сознание)[79], а короткие, частушечной интонации[80] – с бытом языка вне культуры. Порядок следования образов и речений довольно последовательно отражает вхождение текстов в сознание ребенка – подростка – взрослого. Это своеобразная биография сознания, формируемого языком.

Цветаева в тексте не названа[81], тем не менее она присутствует в тексте постоянно.

«Представление» можно считать продолжением поэм 20-летнего Бродского «Шествие» (1961) и «Гость» (1961)[82], а точнее, ответом 45-летнего поэта на эти юношеские произведения[83] и новой репликой в диалоге с Ахматовой – на темы «Поэмы без героя». И «Шествие», и «Гость» самым прямым образом связаны также с поэмами Цветаевой (см. также: Рейн, 1997:18). Вероятно, в данном случае имело значение и соперничество Ахматовой с Цветаевой. Бродский проявлял себя как своевольный ученик Ахматовой.

Некоторые положения из эссе «Об одном стихотворении» непосредственно воплощены поэтикой «Представления»:

Оплакивая потерю (любимого существа, национального героя, друга или властителя дум), автор зачастую оплакивает – прямым, косвенным, иногда бессознательным образом – самого себя, ибо трагедийная интонация всегда автобиографична (Бродский, 1999: 142);

…пишущий находится по отношению к своему объекту в положении зрителя к сцене (Бродский, 1999: 142);

…поэт всегда надеется на некоторую параллельность процессов, происходящих в его творчестве и в сознании читателя (Бродский, 1999: 145);

Голос, звучащий в цветаевских стихах, убеждает нас, что трагедия совершается в самом языке. Вы ее слышите (Бродский, 2000-б: 91)[84];

…в поэзии подобием смерти является именно механистичность звучания или возможность соскользнуть в клише (Бродский, 1999: 151).

Вот эта клишированность языка «Представления» и есть прежде всего изображение смерти.

Бродский пишет: «Цветаева стремится дать здесь картину мира глазами его покинувшего»[85] и сам занимает ту же позицию. У обоих поэтов есть биографическое основание для этого: отдаленность от предмета изображения. Оба видят Россию как тот свет на этом. Как и у Цветаевой, у Бродского в понимании смерти нет ничего утешительного. Но если Цветаева направляет свою мысль от смерти вперед, за пределы быта, то Бродский направляет мысль от смерти назад, в грубый быт жизни. Амфитеатрураю Цветаевой у него соответствует ад[86], а смерть видится избавлением от мучений.

Начало стихотворения Бродского с обращением в первой строке Председатель Совнаркома, Наркомпроса, Мининдела, с картиной допроса, присутствием Сталина, Кремля, мавзолея в тексте соотносимо с тезисом из эссе о Цветаевой:

Возможно также, что следующее за «Зрел» восклицание «Налаженная перебежка!» – то есть легкость перемещения с этого света на тот – является отчасти эхом скорого на руку революционного правосудия (Бродский, 1999: 162–163).

Отмечая, что «достоверность цветаевской метафизики именно в точности ее перевода ангельского на полицейский»[87], Бродский и сам обращается к полицейскому языку в самом начале текста.

Читая в эссе:

…не является ли жанр стихов «на смерть поэта» как бы логическим апофеозом и целью поэзии: жертвой следствия на алтарь причины? (Бродский, 1999: 158),

неизбежно вспоминаем написанное позже в «Представлении»:

«Склока следствия с причиной

Прекращается с кончиной».

Это подводит итог всем предшествующим подходам Бродского к диалектике причины и следствия.

Развивая тезис «с точки зрения Времени смерть и любовь – одно и то же»[88], Бродский дает целый ряд грубо плотских сцен (Я сломал ее по пьянке и т. п.). Призывы Бродского к буквальному пониманию цветаевского слова позволяют видеть и у него самого не только жаргонную метафору сломал ‘лишил девственности’, но и значение ‘лишил жизни’. Кроме того, сломал может означать ‘лишил воли’ (ср. однокоренной глагол речи уломать – ‘уговорами заставить подчиниться’). В данном случае наглядно проявляется общая закономерность:

Нечто главное в сексуальной образности у Бродского – секс, лишенный эротичности, но взамен представленный как акт коммуникации, ‘часть речи’, если угодно (Лосев, 1995: 289).

Собственно, все плотские сцены и сексуальные реплики в «Представлении» не имеют смысла вне способа их языкового обозначения.

Когда Бродский, реагируя на слова Цветаевой (Что с тобою бы и на массовку – / Говорить?) что – мест! а месяцов-то! пишет, что она

…прибегает к речевым маскам исключительно из целомудрия, и не столько личного, сколько профессионального: поэтического. Она просто старается снизить – а не возвысить – эффект, производимый выражением сильных чувств, эффект признания (Бродский, 1999: 177),

то кажется, что он пишет о себе – о своей иронии, о своих вульгаризмах и нисходящей метафоре – о том, что есть почти во всех его текстах, но в «Представлении» речевые маски фактически заслоняют все другие формы речи. Персонажи «Представления» – тоже маски: Пушкин в летном шлеме с папиросой (так видятся шевелюра, бакенбарды и гусиное перо[89]), Гоголь в бескозырке (свисающие волосы)[90], Лев Толстой в пижаме (широкой рубахе). На эти внешние ассоциации накладываются и другие, например можно понять, что Пушкин спускается с небес. В. П. Скобелев приводит анекдот, в котором инициалы А. С. читаются как слово: «ас Пушкин» (Скобелев, 1997: 171).

Обратим внимание на то, что Бродский подчеркивает контекстуальную многозначность слов в стихотворении Цветаевой, например, слова свет в тройном значении: это и элемент фразеологизма тот свет, но и Новый Свет как географическое понятие, метафоризированное в ‘иной предел’, и свет в буквальном смысле (‘светящий’). Название «Представление» тоже полисе-мантично, и в данном случае значений больше:

1) ‘спектакль’;

2) ‘воображение’;

3) существительное, производное от глагола предстать (перед Богом);

4) ‘официальный документ’.

Учитывая стихию просторечия в тексте Бродского, следует вспомнить и безграмотное произношение слов представиться вместо преставиться – ‘умереть’, светопредставление. Последнее обнаруживает связь с цветаевским многозначным светом, которую можно было бы не считать актуальной, если бы Бродский так подробно не писал об этом слове. Возможно, слова знак до-проса вместо тела буквализируют понятие Страшного суда. Вспомним и «очную ставку» в «Новогоднем».

Первоочередная актуальность значения ‘спектакль’[91] тоже указывает на возможную связь двух заглавий. Их можно сложить, получив одно из клише русского языка «Новогоднее представление». Карнавальность представления, очевидная в тексте Бродского, традиционна именно для новогоднего праздника, наследующего некоторые элементы святочного ритуала.

Актуальность значения ‘документ’ обнаруживается в обращении Председатель Совнаркома, Наркомпроса, Мининдела. Текст «Представления» начинается как заявление[92]. Учитывая биографические обстоятельства Бродского и постоянно присутствующую тему родителей в «Представлении», первую строку можно читать как заявление с просьбой разрешить приехать на похороны[93] и с вполне биографической мотивацией: Эта местность мне знакома, как окраина Китая.