Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

Марьюшка поёжилась:

– В преисподнюю ангелы нас понесут, и до самого сорокового дня станем мы глядеть, как грешники в геенне огненной мучаются. Ох, и страшно! Нас-то пока черти не тронут, но это только до поминок. Вот справят по нам сороковой день, и всё уж тогда. Нет нам защиты боле. В третий раз к Богу на поклон пойдём. А ангелы-то наши за спиной у нас встанут и будут о нас Бога молить, чтоб помиловал. А с другой-то стороны черти! Те припоминать нам станут грехи наши. И вот кто кого победит, туда нам, Дуняшка и дорога ляжет. Коль ангелы – так в рай, а черти – так в ад прямиком.

Дуняшка вздохнула:

– Что ж теперь. Жизнь одна, но и смерть одна. Два раза ещё никто не помирал. Выдюжим, чай.

– А мне боязно, – ответила Марьюшка, – Я вот пока до тебя шла, дак все грехи свои припомнила. Давеча из чулана у маменьки ленту стянула, она не велела раньше праздника брать, тятя мне на Николу зимнего привёз загодя с ярмарки, а я, вишь, не удержалась. Прокралась да взяла. Думаю, полюбуюсь малость, да обратно верну. А теперь уж вот не верну.

Она вздохнула.

– Идти мне в ад теперича.

Дуняшка рассмеялась:

– Да уж таки и в ад сразу? За ленту-то.

– А то! – вскинулась Марьюшка, – Черти они, знаешь, какие? У-у, всё припомнят там, на Суде-то, ничего не забудут, хоть вот самой малюхонькой мелочи.

– Не знаю, чертей не видала, а вот петух лукерьин тот страшен, – задумалась Дуняшка, вспомнив страшилищу, и поёжилась.

– Да расскажи, как ты от него сбегла-то?

– Пойдём-ка к Мане, – решительно сказала Дуняшка, – Если кто нам сейчас и поможет, так это она. А про петуха дорогой тебе расскажу. А то что-то ноги у меня совсем заледенели, и не скажешь, что я покойник, до того чувствую всё.

И девчатки поспешили по сугробам к маниному дому, а тем временем на востоке уже заалела розовая полоса.

Дверь в избу была не заперта, по всей видимости Маня так и не просыпалась с тех пор, как Дуняшка ушла от неё. Девчата стряхнули с валенок снег и вошли в дом. Когда глаза привыкли к темноте, они различили печь, стол, ворох тряпья в углу и саму хозяйку, сладко похрапывающую на лавке у стены.

– Разбудить её что ли? – неуверенно сказала Марьюшка.

– Нет, не нужно, пусть спит, подождём, – прошептала в ответ Дуняшка и они, огляделись по сторонам, в поисках места, куда бы можно было присесть. Ноги в тепле стало покалывать иголочками и ломить. Дуняшка сняла валенки и помяла руками свои ледяные пальчики на ногах, шерстяные носки её насквозь были мокрыми. Она прошла в угол и приземлилась на ворох тряпья, что лежал там тёмной кучей. В ту же секунду раздался визг, и тряпьё взметнулось вверх, заметалось по избе, а Дуняшка закричала от страха и вжалась в стену. Марьюшка переполошилась и перепугалась не меньше подруги, она кинулась к ней и, присев рядом, обняла Дуняшку, продолжая орать во всё горло. На лавке подскочила Маня, а из-под её бока вынырнул большой котище, вздыбил шерсть, выгнул спину, зашипел, и, подняв хвост трубой, принялся скакать по избе вместе с тряпьём. Сонная Маня ничего не понимала, и, протирая глаза, таращилась по сторонам, видимо, не соображая – спит она ещё и ей всё это снится или она уже всё-таки проснулась? Девки вопили во всё горло и вся эта какофония продолжалась без остановки. Наконец, мало-помалу, всё смолкло. Дуняшка с Марьюшкой устали кричать, Маня наконец поняла, что она уже не спит, кот прыгнул обратно к хозяйке на колени, а куча живого тряпья забилась под лавку, на которой сидела Маня.

– Дуня, ты чего не спишь? – спросила удивлённо Маня, глядя на девушку, – И куда ты собралась?

– Да я уже вернулась, можно сказать, – пролепетала та.

– Вот те раз, куда ж ты ходила-то? Я ж тебе не велела до рассвета выходить.

– Домой я пошла, – вздохнула Дуня, – Сердце изболелось, что родители меня ищут, небось, с ног сбились. А там…

Она замолчала.

– Померли мы, Маня, – авторитетно заявила Марьюшка.

Та сначала вытаращила на неё круглые глаза, а после расхохоталась в голос, она смеялась долго, пока слёзы не покатились у неё из глаз. Вытерев глаза и успокоившись, Маня спросила:

– Когда хоронить-то? Приду хоть, пирогов с киселём поем.

– Ей-Богу, говорю тебе, померли мы! – обиженно надула губы Марьюшка, – Издевается ещё, смеётся.

– А чего мне не смеяться-то над эдакой глупостью? Или по живым слёзы лить прикажешь?

– Погоди, Маня, – вступила в разговор Дуняша, – Так мы не померли, значит?

– Нет, конечно.

– А почему же тогда Марьюшку родители не видят? И что за девки вместо нас в наших домах, точь в точь мы? Я сама видела себя. Вылитая я, будто в зеркало погляделась, не различить.

Маня нахмурилась, почесала лохматую голову, посмотрела внимательно на подружек.

– Обождите, вот рассветёт, тогда и прогуляюсь я до ваших домов, разузнаю, что и как, погляжу на этих лжедевиц, опосля и вам скажу, что делать и как быть. А вы покамест тут сидите, не выходите, находились уж, чай.

Под лавкой забурчало, заворочалось.

– Маня, а кто это там у тебя? – робко спросила Марьюшка.

– Где? Под лавкой-то? Дак то Запечница моя. Я печь-то нынче жарко протопила, ей, небось, там душно и сделалось, вот и вышла в избу, да спать в уголочке тихо-мирно прилегла.

– А тут и Дуняша, – со сдавленным смешком прохихикала Марьюшка, – Аккурат гузкой своей и придавила её.

Дуняшка покраснела:

– Я ведь нечаянно. Я думала это тряпьё какое-то.

– Ничего, – улыбнулась добродушно Маня и раскосые глазки её и вовсе стали щёлочками, – Она отходчивая. Поворчит малость да и отойдёт. Айдате, чай что ли пить. Сейчас самовар поставлю. Уж всё равно утро занялось.

И Маня поднялась с лавки и пошла к печи, а вслед за нею покатился ворох тряпья из-под лавки, и метнулся за печь, обиженно что-то ворча на ходу.

Глава 12

После чая девчонок сморило, ведь всю ночь, почитай, пробегали они по деревне, да и сколь нервов истрясли.

– Полезайте-ка на печь, – велела Маня, – Отогреться вам надобно, да поспать, а я покамест пройдусь по деревне, разведаю.

Девчонок дважды просить не пришлось. Тут же устроились они на печи, подстелив под себя свои тулупчики, и едва прикрыли глаза, сразу же провалились в глубокий сон, засопели ровно. Маня же, дождавшись, пока Дуняшка с Марьюшкой уснут, накинула полушалочек и вышла из избы. За печью нет-нет, да слышалось в тишине бурчание и жалобные приговоры. Это Запечница обиженно шмыгала носом и ворчала.

У дома Марьюшки было шумно. Проснулись работники, и сейчас кто разгребал снег на дворе после вчерашней метели, кто скидывал снежные заносы с крыши, кто колол дрова, кто убирал хлев. Работница развешивала на верёвках бельё, от которого валил пар. Маня неспешно подошла поближе:

– С добрым утром! Ай да молодец, уж с утра бельё настирала?

Работница обернулась, заалела от похвалы, улыбнулась, пряча красные от работы руки, в карманы широкой юбки:

– Ой, Маня, это ты? Да вот, настирала, да. До зари ещё встала. А ты чего ни свет ни заря гуляешь уже?

– Да так, – пожала плечами Маня, – Не спалось нынче чего-то. В такую метель дела недобрые творятся.

– Ох, Маняшенька, ты не пугай Христа ради, – работница перекрестилась мелким частым движением руки, – Какие ещё недобрые дела?

– Давай помогу развесить, – парировала Маня.

Работница наклонилась и достала из корзины большую скатерть, Маня ловко подхватила концы полотна и потянула в сторону. Работница взялась за противоположные уголки и вдвоём они ловко свернули скатерть надвое, а потом ещё раз пополам.

– Ой, вот же ж вовремя ты пришла, – обрадовалась работница, – Вдвоём-то куда сподручнее! Пособи, пожалуйста, а потом чаю вместе попьём на кухне.

– Можно и чаю, – кивнула Маня, –