Начало эры разума - Уильям Джеймс Дюрант

бежал, переодевшись, через дюжину опасностей в Нерак и стал править Беарном и Гиенью, проявляя справедливость и остроумие. Он отказался от католицизма, вернул протестантов к власти в Беарне и защищал их в Гиени. Через три года к нему присоединилась Марго, и молодой король, когда не следил за охотой или не боролся с католиками, помогал ей сделать так, чтобы празднества ее маленького двора превзошли их неверность. В 1582 году, устав помогать своим любовницам в их заточении, она вернулась в Париж; но там ее выходки были столь вопиющими, что брат, Генрих III, велел ей спешно возвращаться к мужу. Проведя еще два года в Беарне, она удалилась в Аген. Оба короля — теперь уже два Генриха — согласились на ее практическое заточение в замке д'Уссон и назначили ей достойную пенсию (1587–1605). Она превратила свою тюрьму в салон, развлекала поэтов, художников, ученых и любовников и писала свои сплетничающие мемуары. Ришелье одобрял ее стиль, Монтень посвящал ей эссе, проповедники восхваляли ее благотворительность. После значительных уговоров она согласилась на аннулирование своего брака, и ей разрешили вернуться в Париж и ко двору (1605). Там она возобновила свои романы и салон, стала толстой и покаянной, взяла Винсента де Поля своим капелланом, основала монастырь и умерла в мире и благочестии (1615) в возрасте шестидесяти двух лет. Так закончилась, по словам современника, «Маргарита, единственный остаток рода Валуа, принцесса, полная… добрых намерений… не причинившая вреда никому, кроме себя».3

II. ГЕНРИХ III: 1574–89 ГГ

Герцог Анжуйский после недолгого пребывания на польском троне вернулся в возрасте двадцати четырех лет, чтобы стать Генрихом III, последним королем Франции из династии Валуа. На анонимном портрете в Лувре он изображен высоким, долговязым, бледным, тоскующим — человеком доброй воли, сбитым с толку дурной наследственностью. Он был физически слаб, эмоционально неустойчив, легко утомлялся; ему приходилось избегать верховой езды и охоты, а несколько минут активной любви оставляли его в постели на несколько дней. Его кожа неизлечимо чесалась, голова и живот болели, ухо заложило. К тридцати шести годам его волосы поседели, а зубы выпали. Его кажущаяся надменность была на самом деле самоуверенностью, его жестокость — страхом; обычно он был нежен и осторожен. К сожалению, у него была страсть к женским нарядам. Он появился на балу в платье с низким вырезом, с жемчужным цирком вокруг горла; в ушах у него были драгоценные камни, а на руках — браслеты. Он собрал вокруг себя дюжину миньонов, молодых людей, которые распускали свои длинные волосы, раскрашивали лица, украшали себя причудливыми нарядами и брызгались духами, благоухающими их шлейфом. С этими неопределенными людьми он иногда, переодевшись в женскую одежду, бродил по ночным улицам, разыгрывая горожан. В стране, близкой к банкротству и анархии, он опустошил казну на своих фаворитов-мужчин, потратив одиннадцать миллионов франков на свадьбу одного из них и удвоив стоимость судейских должностей, чтобы купить брачный подарок для другого. Часть народных денег он потратил с пользой, построив Пон-Нёф, благоустроив Лувр и возведя некоторые районы Парижа из убожества в архитектуру и чистоту. Он поддерживал литературу и театр. Он неустанно трудился над управлением. Чтобы свести все счеты, он совершал пешие паломничества в Шартр и Клери; в Париже он ходил от церкви к церкви, перебирая пальцами большие четки, усердно накапливая заклятия и Ave Marias; он шествовал в призрачных ночных процессиях Голубых покаянников, его тело было заключено в мешок с отверстиями для ног и глаз. У него не было детей. Его мать, принесшая ему семена вырождения от больных родителей, с печалью смотрела на упадок и скорое вымирание своего рода.

Политическая ситуация была запутана до неузнаваемости. Он не был создан для войны, и Екатерина, старея, жаждала мира; но гугеноты, отчаянно сопротивляясь, все еще продолжали бунтовать. Его брат, герцог Аленсонский, заигрывал с протестантской королевой в Англии, с протестантскими повстанцами в Нидерландах и с Генрихом Наваррским в Беарне. Меньшинство католических лидеров, которых их критики называли «политиками», подхватили идеи Л'Эпиталя (умершего от горя в 1573 году), предложили взаимную терпимость между враждующими конфессиями и отстаивали столь непопулярную в обоих лагерях идею, что нация может выжить без единства религиозных убеждений. Если (утверждали они) папы запретят такой компромисс, Франция должна разорвать свои религиозные узы с Римом. Напуганный сотрудничеством политиков и гугенотов, а также вторжением немецких войск, прибывших на подмогу протестантам, Генрих завершил (1576) Пятую религиозную войну, подписав «Мир Месье» в Болье и издав умиротворяющий эдикт — Эдикт Болье, — который предоставлял гугенотам полную свободу вероисповедания во всей Франции, делал их правомочными на все должности и разрешал им восемь городов, в которых они должны были иметь полное политическое и военное господство.

Большинство французских католиков, и прежде всего ярые ортодоксы Парижа, были шокированы этими уступками партии, которую якобы уничтожили. В 1562 году кардинал Лотарингии предложил создать Святую лигу, члены которой должны были поклясться защищать Церковь любыми средствами и любой ценой; Генрих Гиз организовал такую группу в Шампани в 1568 году; теперь подобные объединения были созданы во многих провинциях. В 1576 году герцог открыто провозгласил Святую лигу и вышел на поле боя, поклявшись раз и навсегда сокрушить гугенотов.

Мы не должны следить за траекториями Шестой, Седьмой и Восьмой религиозных войн, если они не повлияли на поток идей или характер Франции. Теперь в борьбу снова вступила философия. В 1579 году неизвестный автор — возможно, Филипп Дюплесси-Морнэ, один из советников Наварры, — отправил из Базеля захватывающее произведение под названием Vindiciae contra tyrannos («Защита [общественных прав] от тиранов»). Она была написана на латыни, но вскоре была переведена на местные языки. Ее влияние продолжалось в течение столетия; ее использовали гугеноты во Франции, голландцы против Филиппа, пуритане против Карла I, виги для оправдания свержения Якова II. Старая теория неявного «общественного договора» между нацией и ее правителем приобрела здесь определенную форму; мы снова увидим ее у Гоббса, Локка и Руссо. Правительство — это, во-первых, договор между Богом, народом и королем о поддержании и соблюдении «истинной религии» — в данном случае протестантизма; любой король, не выполняющий этого, может быть свергнут. Во-вторых, правительство — это договор между королем и народом: один должен править справедливо, другой — мирно повиноваться. Король и народ подчиняются естественному праву —