Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Эбенезер побелел, лицо поехало вразнос.

– Молчи! – задохнулся он.

– А скромный вид её – вам наверняка это известно лучше, чем мне – какие сладостные извращения за ним скрываются! Тихонький язык, на котором она говорит без помощи рта; её бесконечные трюки, которые наколдовывают мужественность…

Компания расхохоталась, слушатели выпучили друг на дружку глаза. Эбенезер схватился за горло, не будучи способен вымолвить слово, и повалился на барную стойку, пряча лицо. Пить он прекратил, но спиртное всё ещё било в голову. Ладони и лоб вспотели, рот наполнился слюной, желудок взбурлил.

– Мне вряд ли нужно упоминать, – неумолимо продолжал Берлингейм, – что самой захватывающей игрой бывает та, в которую она играет, когда не удаются другие удовольствия – замечали? Я имею в виду игру, которую она называет «Божественные близнецы», или «Авель и Джумелла»[262], а я зову «Поездкой в Гоморру»…

– Негодяй! – взвизгнул Эбенезер и попытался броситься на бывшего наставника, но плантаторы схватили его и посоветовали умерить пыл. Перед глазами всё плыло: поэт потерял равновесие и забился в приступе рвоты, представив услышанное.

Как будто из другой комнаты до него донеслись слова Берлингейма:

– Пора набить трубки. Отнесите его куда-нибудь, пусть проспится, обращайтесь с ним хорошо, он ценная добыча.

И далее, когда два плантатора потащили его прочь:

– Спи же, мой Лауреат, и вспоминай о моих грехах всеми отверстиями!

Глава 29. Печальный конец минхера Вильгельма Тика, как о нём поведала Лауреату Мэри Мангаммори, Странствующая Шлюха Дорсета

Ко времени, когда Эбенезер вполне проспался от действия рома, небо над Мэрилендом начало светлеть. За ночь – последнюю в сентябре – индейское лето[263] сменилось погодой более типичной для осени; действительно, воздух раннего утра был положительно холоден, и Лауреат пробудился от клацанья своих же зубов и общей дрожи.

– Господи! – вскричал он и тотчас сел.

Поэт обнаружил, что находится в каком-то хранилище на краю конюшни, предположительно за таверной, ноги и туловище погребены в крупнозернистых кукурузных початках. Все его горести проступили одна за другой: он навсегда потерял Молден, а заодно, и это уж точно, поссорился с Берлингеймом, шокирующие откровения которого, как теперь уверился Эбенезер, были выдуманы ради их карательного и отрезвляющего эффекта.

«Верой клянусь, поделом мне!» – подумал он.

Вдобавок пошатнулось здоровье: голова после рома пульсировала, было больно смотреть на свет, да и желудок ещё не окреп. Холодный же воздух превратил недавнее недомогание в настоящую лихорадку: поэт расчихался, его бил озноб, из носа текло, и разболелись все суставы.

«Хорошее же обращение с их Лауреатом!» Он решил покарать владельца постоялого двора и даже подать на него в суд, если отыщет приличные основания, и только дёрнувшись осуществить своё намерение, осознал главную причину озноба: куртка, шляпа и штаны пропали, он возлежал, одетый лишь в чулки и исподнее. Эбенезер не придумал ничего лучше, чем воззвать о помощи к первому, кто приведёт в конюшню лошадь; пока же ему пришлось выкопать в куче своего рода колодец, погрузиться в него и утрамбовать грубые початки вокруг, чтобы защититься от ветра.

– Проклятье! – выругался он по истечении часа. – Где его постояльцы?

Поэт попробовал скоротать время за сочинением разгромных стихов про всех трактирщиков, начиная с того, который поместил в вифлеемский хлев Иосифа и Марию, и заканчивая тем, кто допустил, чтобы Лауреат Мэриленда спал в зернохранилище, но душа его не лежала к работе, и он отказался от замысла, когда обнаружил, что не может подобрать рифму к слову «дьявольский». Эбенезер ничего не ел с полудня минувшего дня: желудок заурчал, когда взошло солнце. Чихание усилилось, а чтобы вытереть нос, у него не нашлось ничего мягче початков. Спустя какое-то время, начав опасаться, что он погибнет от холода раньше, чем кто-то придёт на помощь, поэт поднял крик. Он тщетно взывал снова и снова, пока, наконец, краснощёкая толстуха средних лет, которая завела во двор свой фургон, не услышала его вопли, не осадила лошадь и не подошла к конюшне.

– Кто это там? – вопросила она. – И что, чёрт возьми, вас терзает?

Голос у неё был зычный и хриплый, а габариты – сделавшиеся очевидными, когда женщина остановилась – огромными. Она была одета в намозолившую глаза шотландку, обычную для трудящихся мэрилендцев; лицо было багрово-бурое, в морщинах, а седые волосы спутались, словно заросли старого вереска. Её глаза, весьма далёкие от выражения тревоги из-за криков Эбенезера, сощурились как бы от предвкушаемого веселья, а рот, в котором недоставало половины зубов, уже разулыбался.

– Стойте, где стоите! – крикнул поэт. – Умоляю, не подходите ближе, пока не объясню! Я – Эбенезер Кук, Поэт и Лауреат этой провинции.

– Быть не может! Ну, а я – Мэри Мангаммори, некогда прозванная Странствующей Шлюхой Дорсета, но похваляться этим не стану. Почему вы застряли в початках, господин Поэт? Что там у вас хлынуло – стихи или водичка?

– Боже меня упаси помочиться в таком святилище, – ответил Эбенезер, – а чтобы превратить початки в искусство, для этого нужен кто-нибудь поумнее меня.

Женщина хмыкнула.

– Значит, играете в противоестественные игры?

– После того, что я узнал о мэрилендцах, меня не удивляет подобная мысль. Однако я жажду лишь вашей помощи.

– Ну, извольте! – со смехом громыхнула Мэри и подошла к початкам.

– Нет же, мадам! – взмолился Эбенезер. – Вы не поняли, у меня нет ни фартинга заплатить за ваши услуги.

– К дьяволу ваши фартинги, – сказала толстуха. – Плевать мне на фартинги, пока не зашло солнце. Мне хватит взглянуть, как выглядит поэт.

Весело ворча, она полезла в початки.

– Не подходите! – Эбенезер заполошно подгрёб ещё кукурузы, чтобы прикрыть срам. – Мадам, я прошу исключительно о христианской услуге. – Он коротко изложил своё дело и кончил тем, что слёзно попросил Мэри немедленно найти ему какую-нибудь одежду, пока его не доконала лихорадка.

Вся история немало её позабавила, и на радость поэту она сообщила:

– Никаких затруднений, молодой человек, я уверена, что в фургоне имеется пара-другая штанов.

Она сообщила, что в молодости гордилась своим прозвищем, путешествуя в фургоне с плантации на плантацию, дабы поупражняться в ремесле. Теперь, состарившись, Мэри зарабатывает на жизнь сводничеством: ежемесячно объезжает с девочками все поселения и крупные угодья в графстве, нарушая расписание лишь для таких событий, как судебные сессии, случающиеся дважды в