Оттепель. Действующие лица - Сергей Иванович Чупринин

годы, К. вновь восстановили в университете, дали ему получить диплом, но по специальности он не работал никогда — то ли не подпускали его к идеологически значимым сферам, то ли он и сам в них не рвался. Жил вместе с преданной ему женой в Риге, «пить <…> не бросил, но в какие-то рамки питье было введено»[1577], заваривал себе «чифир», к которому пристрастился еще в лагере, зарабатывал то там, то сям, последние годы состоял в бюро экскурсий и путешествий, даже выпустил вроде бы путеводитель по Риге.

А «по отношению к поэзии», — суммирует Л. Лосев, — так и остался «скорее не писателем, а читателем»[1578]. Войдя в справочники с обозначением через запятую «поэт, соцартист», и последнее применительно к нему, наверное, особенно справедливо.

Соч.: Юрий Михайлов, Михаил Красильников: старшие авторы филологической школы. СПб.: изд-во Буковского, 2000.

Кривицкий Александр Юрьевич (Зиновий Юлисович) (1910–1986)

Друзья его обожали, и было, значит, за что. А недруги ненавидели, и тоже было за что.

Выпускник Коммунистического института журналистики (1933) и Центральных курсов редакторов при ЦК ВКП(б) (1936), К. уже в 1937 году заступил на службу в редакции газеты «Красная звезда» и войну начал, наверное, раньше других журналистов — подвальной статьей «В бой за Родину» 23 июня 1941 года.

Так оно и дальше пошло. Обязанности у К., занимавшего должность литературного секретаря, были скорее штабные — координировать деятельность известных писателей, прикрепленных к редакции, заказывать поэтам (например, Пастернаку) стихи патриотически правильного звучания, а если самому писать, то преимущественно статьи на военно-исторические темы; он даже соберет их позднее в сборник «Традиции русского офицерства» (1945).

Ну и нужно было, конечно, сочинять передовицы, основанные как на сводках Совинформбюро, так и на вестях с фронта. Вот, скажем, однажды, — вспоминает К., —

редактор вручил мне четыре строчки политдонесения, поступившего в числе многих других от политотдела одной из дивизий, оборонявших Москву. В нем было сказано, что группа бойцов во главе с политруком Диевым отразила атаку 50 танков. Ни имен бойцов, ни точного рубежа, на котором разыгрался бой, — ничего не известно. Только фамилия политрука, упоминание о разъезде Дубосеково и самый факт, волнующий, как тревожная, сильная песня…

Я тотчас сел к столу и написал передовую. Я назвал ее «Завещание двадцати восьми героев»[1579].

Обычная, в общем-то, работа газетного пропагандиста. Но она, как и солдатский подвиг, тогда еще редкий, была замечена на самом верху, и спустя почти два месяца после первой публикации (28 ноября 1941 года) К. печатает в газете очерк «О двадцати восьми павших героях» (22 января 1942 года), где имена панфиловцев перечислены, политрук Диев заменен Клочковым, а — главное — в его уста вложена эффектная фраза: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва!»

Рассказывают, что

по каким-то редакционным делам он был принят начальником Главного политического управления армии секретарем ЦК А. Щербаковым. Поговорив о делах, Щербаков неожиданно спросил:

— Скажите, товарищ Кривицкий. Из вашего очерка следует, что все 28 панфиловцев погибли. Кто мог вам поведать о последних словах политрука Клочкова?

— Никто не поведал, — напрямик ответил Кривицкий. — Но я подумал, что он должен был сказать нечто подобное, Александр Сергеевич.

Щербаков долго молча смотрел на Кривицкого и наконец сказал:

— Вы очень правильно сделали, товарищ Кривицкий[1580].

Так родился один из ключевых мифов Великой Отечественной войны, о котором и песни сложены, и романы написаны, и фильмы сняты. И об истинности которого после разоблачительной статьи В. Кардина «Легенды и факты» (Новый мир. 1966. № 2) до сих спорят, навсегда закрепив за К. репутацию либо одного из самых правдивых летописцев войны, либо одного из самых бесстыжих фальсификаторов ее истории.

Но это произойдет потом, а через год после Победы К. Симонов, уже давно сдружившийся с К., позвал его в «Новый мир» своим первым заместителем[1581]. И все бы ладно, но чуть раньше заведовать поэзией в редакцию была приглашена Л. Чуковская, и они не могли не схлестнуться. Лидия Корнеевна неуступчиво стояла за стихи Пастернака и Заболоцкого, тогда как К., не намеренный, — по его словам, — «потакать охотникам до политической „клубнички“»[1582], все больше напирал на публикации Луконина и Наровчатова, живущих, — опять же по его словам, — не «в кутерьме сущих пустяков»[1583], а одной жизнью с народом-победителем. «Сплав идейности с интеллигентностью»[1584], придуманный Симоновым и К. как журнальная программа, никак не получался, так что К. в дневниках и письмах Чуковской всегда поминается с исключительной резкостью: «Он с головы до ног фашист»[1585], «он негодяй с головы до ног, редко встречаются такие законченные негодяи»[1586], «это подлец редкостный, подлец с головы до ног, от природы — а не применительно к обстоятельствам»[1587].

Выждав несколько десятилетий, и К. в мемуарной повести «Елка для взрослого» (Знамя. 1980. № 5) ответил своей врагине, к тому времени уже исключенной из Союза писателей. Нарисованные им «холодные глаза настоятельницы неведомого монастыря с его явной и тайной жизнью»[1588] действительно запоминаются, но задним, что называется, числом. А пока… Пока Чуковская из «Нового мира» была выдавлена, а Симонов, в 1950 году назначенный главным редактором «Литературной газеты», и надежного К. взял с собою — редактором уже почему-то международного раздела.

И служили, и дружили они, надо полагать, душа в душу — вплоть до 26 марта 1953 года, когда Симонов вдруг обратился к секретарям ЦК Хрущеву и Поспелову с предложением безотлагательно сместить еврея К. с должности: и сводный брат его был-де в 1937-м репрессирован, и сам он замечен в потакании еврейскому национализму[1589].

Симонова, только что получившего нагоняй за несвоевременное воспевание Сталина, можно понять. Куда качнется национальная политика партии, было в те мартовские дни совершенно неясно, и недаром же Л. Шапорина 22 марта записала в дневник, что нарастающая антисемитская истерия вот-вот приведет к погромам[1590]. Так что лучше, разумеется, перебдеть, чем недобдеть, однако спустя всего несколько дней, уже 4 апреля было объявлено, что врачи-вредители ни в чем не виноваты, охотнорядский морок вмиг развеялся, и дружеским отношениям Симонова и К. опять ничто не угрожало[1591].

Во всяком случае, вернувшись в 1954 году в «Новый мир», Симонов и тут произвел К. в свои заместители, а тот служил, как должно. И, вероятно, в 1956-м при обсуждении рукописи «Доктора Живаго» вспомнил, что еще в 1947-м он публично называл этот роман «контрреволюционным»[1592], так что