Век Вольтера - Уильям Джеймс Дюрант

того совершенства, благодаря которому всем людям возвращены те естественные права, которых они лишены почти во всех монархиях. Этими правами являются полная свобода личности и собственности; свобода печати; право быть судимым во всех уголовных делах независимым жюри; право быть судимым только в соответствии со строгой буквой закона; право каждого человека исповедовать, без всякого вмешательства, ту религию, которую он выберет.

Вольтер должен был знать, что лишь часть населения пользуется этими «естественными правами»; что свобода личности не защищена от банды пресса; что существуют ограничения свободы слова в религии и политике; что диссиденты и католики не допускаются к государственным должностям; что судьи могут быть подкуплены, чтобы отменить закон. Он писал не беспристрастное описание английских реалий; он использовал Англию как кнут, чтобы поднять во Франции восстание против угнетения государством или церковью. Тот факт, что почти все эти права сегодня считаются само собой разумеющимися в цивилизованных странах, свидетельствует о достижениях восемнадцатого века.

Не менее важным по своему влиянию на современную мысль было восхваление Вольтером Бэкона, Локка и Ньютона. Он применил к подвергнутому импичменту Бэкону суждение Болинг-Брока о Мальборо: «Он был настолько великим человеком, что я не помню, были ли у него недостатки или нет». «Этот великий человек, — добавил он, — является отцом экспериментальной философии» — не по экспериментам, которые проводил Бэкон, а по его мощным призывам к продвижению научных исследований. Именно эта мысль привела Дидро и д'Алембера к тому, что они назвали Бэкона главным вдохновителем своей «Энциелопедии».

Локку Вольтер посвятил почти все Письмо XIII. Он нашел в нем не только науку о разуме вместо мифологии души, но и неявную философию, которая, возводя все знания к ощущениям, обращала европейскую мысль от божественного откровения к человеческому опыту как исключительному источнику и основе истины. И он приветствовал предположение Локка о том, что материя может быть наделена способностью мыслить. Эта фраза особенно сильно зацепила французских цензоров, и во многом из-за нее они осудили книгу; им показалось, что они предвидели в ней материализм Ла Меттри и Дидро. Вольтер отказался приверженцем материализма, но переделал «Я мыслю, следовательно, я есть» Декарта в «Я тело и я мыслю; больше я ничего не знаю».

В письме XIV французам советуют освободиться от Декарта и изучать Ньютона. «Общественное мнение в Англии об этих двух мыслителях таково, что первый был мечтателем, а другой — мудрецом». Вольтер высоко ценил вклад Декарта в геометрию, но не мог усвоить водовороты картезианской космологии. Он признавал, что в эссе Ньютона о древней хронологии и Апокалипсисе есть что-то мечтательное или, по крайней мере, усыпляющее; Ньютон писал их, дружелюбно предположил Вольтер, «чтобы утешить человечество за свое слишком большое превосходство над ним». Сам он еще находил Ньютона очень трудным, но собрание людей, выдающихся как в правительстве, так и в науке, на похоронах Ньютона произвело на него такое впечатление, что он решил изучить Principia и стать апостолом Ньютона во Франции. Здесь он также посеял семена Энциклопедии и Просвещения.

Наконец, он потряс религиозную мысль во Франции, подвергнув враждебной критике «Pensées» Паскаля. Он не собирался включать это в «Письма»; это не имело никакого отношения к Англии, но он послал его из Англии Тьерио в 1728 году; пиратский издатель приложил его как «Письмо xxv», и в результате янсенисты, которые поклонялись Паскалю и контролировали Парижский парламент, теперь превзошли иезуитов (которые не любили Паскаля) в осуждении Вольтера. Вольтер по своей природе не мог согласиться с Паскалем: на этом этапе (за исключением пьес) он был воинствующим рационалистом, который еще не нашел места чувству в своей философии. Еще молодой, жизнерадостный, наслаждающийся жизнью среди своих героических злоключений, он выступил против унылого пессимизма Паскаля: «Я осмелюсь выступить на стороне человечества против этого возвышенного мизантропа». Он отверг «пари» Паскаля (что разумнее ставить на существование Бога, чем против него) как «непристойное и детское;… интерес, который я испытываю, чтобы верить в какую-то вещь, не является доказательством того, что такая вещь существует». (Паскаль не предлагал пари в качестве доказательства.) Он признавал, что мы не можем объяснить вселенную или узнать судьбу человека, но сомневался, что из этого незнания можно вывести истинность апостольского символа веры. В этом прыгучем возрасте он также не сочувствовал стремлению Паскаля к отдыху; человек, провозглашал он, «рожден для деятельности…. Не быть занятым и не существовать — одно и то же в отношении человека».

Эти «Ремарки к размышлениям Паскаля» — не лучшие работы Вольтера. Он не готовил их к публикации, у него не было возможности пересмотреть их, а последующие события — например, землетрясение в Лиссабоне — лишили его оптимизм юношеского блеска. Несмотря на это непродуманное приложение, «Философские письма» стали важной вехой во французской литературе и мысли. Здесь впервые появились короткие, резкие предложения, безошибочная ясность, задорное остроумие и уничтожающая ирония, которые отныне должны были стать литературной подписью, преодолевающей все осторожные отрицания авторства; эта книга и «Lettres persanes» задали тон французской прозе от Регентства до Революции. Более того, она стала одним из самых прочных звеньев в том соединении французского и британского интеллектов, которое Бакл назвал «безусловно, самым важным фактом в истории восемнадцатого века». Это было объявление войны и карта кампании. Руссо сказал об этих письмах, что они сыграли большую роль в пробуждении его разума; должно быть, тысячи молодых французов были в таком же долгу перед этой книгой. Лафайет сказал, что благодаря ей он стал республиканцем в возрасте девяти лет. Гейне считал, что «цензору не было необходимости осуждать эту книгу; ее читали бы и без этого».

Церковь и государство, король и парламент почувствовали, что не могут молча сносить столько ран. Печатник был отправлен в Бастилию, и была издана грамота об аресте Вольтера, где бы он ни находился. 11 мая 1734 года полицейский агент явился в Монтье с ордером, но Вольтер, предупрежденный, вероятно, Мопертюи и д'Аржанталем, уехал за пять дней до этого и уже находился за границей Франции. 10 июня по приказу Парламента все обнаруженные экземпляры книги были сожжены публичным палачом во дворе Дворца правосудия как «скандальные, противоречащие религии, добрым нравам и уважению к авторитетам».

Не успев узнать о благополучном прибытии Вольтера в Лотарингию, маркиза дю Шатле написала подруге: «Знать, что он, с таким здоровьем и воображением, как у него, находится в