Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц

На вокзале нас встретили Акимов, Юнгер, Смирнов и другие с букетами цветов. Вечером я получил номер в Приморской гостинице, так что, как видишь, все благополучно и роскошно. И вместе с тем, как это ни грустно, живу я как в тумане. Я почему-то не очень понимаю, что я в Сочи, на море, на юге. Нет особенного, праздничного ощущения, благодаря которому я и люблю эти поездки. В дороге оно моментами вспыхивало, а здесь совсем потускнело. Думаю, что все это от непривычки ездить в одиночестве.

Деловая сторона дела по-прежнему не ясна. Все спорим. Вчера выяснилось, что Репертком пьесу разрешил, но при одном условии — чтобы она не шла октябрьской постановкой. То есть ею не будут открывать сезон. Зачем же мы спешили, ехали сюда, тратились? Конечно, мне не вредно пожить на юге — но все-таки не в июле!

Впрочем, я надеюсь, что все утрясется. Номер у меня хороший, двойной, прохладный, выходит на теневую сторону. С обедами и ужинами меня устроил Акимов у своей бывшей хозяйки. Нам (Акимову и мне) дают ужин по очень недорогой цене. Если я начну работать (а все данные говорят за то, что начну) — то и настроение прояснится.

Я еще ни разу не купался. Первые дни был такой прибой, что пляж вообще пустовал, а сейчас все разговариваем да заседаем.

Вчера забежал на почту, послал тебе открытку. На другой день после приезда отправил телеграмму. От тебя — увы! — не получил еще ни слова. Пиши мне, родная, и пиши почаще. Это очень мне поможет жить здесь так, как полагается на море и на юге. Я о тебе все время думаю.

Ну вот тебе полный отчет обо всех моих делах.

Целую тебя, доченька. И всю семью тоже.

Пиши!

Папа.

3

Н. Е. Крыжановской[153] (Москва).

(Сочи), 1 августа 1949

Дорогая моя доченька, я уже собирался посылать тебе телеграмму, когда, наконец, пришло твое письмо. А вслед за письмом на другой день открытка, и я обрадовался и успокоился.

Дела мои таковы.

Пьесу не репетируют и не будут репетировать. Репертком неожиданно потребовал таких изменений в пьесе, которые в один день, даже в один месяц не сделаешь. В частности — предложено категорически снять всю сцену с куклами. Мы поговорили, посоветовались и решили, что я буду заниматься переделками вместе с театром, не спеша, основательно[154]. А пока театр приступил к репетициям пьесы Погодина «Миссурийский вальс».

Несмотря на все это, настроение у меня значительно лучше, чем в первые дни. Я отлично себя чувствую, старательно худею, работаю и купаюсь. Хуже всего с похуданием, потому что никак не научусь мало есть.

Я встаю рано, между шестью и семью, и отправляюсь на Ривьеру, на платный пляж. Делаю я это, во-первых, потому, что там очень хорошее (сравнительно) дно. Мелкие камешки, через три шага уже можно плыть. А во-вторых, ходьбы туда примерно полчаса. Это важно для похудения.

В это время дня идти не очень жарко. Я иду под магнолиями и пальмами, и платанами, и акациями, и мимозами, и олеандрами, мимо поликлиники, мимо кино, мимо кафе-молочной, мимо ресторана «Сочи», я спускаюсь в центральную часть города. Здесь я миную почту и переговорную станцию и большой, как в Москве, магазин «Гастроном» с ледяным боржомом, нарзаном и лимонадом. Пить хочется ужасно, но я ничего не пью, чтобы не полнеть. Далее по великолепной, но, увы, уже раскаленной улице я иду между садами к Ривьере. Вот наконец самая прохладная часть пути: минут восемь я шагаю, замедлив нарочно шаг, в густой тени под огромными чинарами, которые растут по обеим сторонам улицы, по преданию, с основания города. За этой самой прохладной частью пути — самая жаркая. Я выхожу на великолепный мост, похожий на московские. Он тянется над рекой Сочи. Река зеленоватая, как это бывает с горными речками. Направо я вижу далеко-далеко долину реки и горы, а налево, совсем близко — море. В реке играют рыбы, блестят на солнце. И вот я наконец попадаю опять в тень, в парк, что вокруг Ривьеры. Здесь парикмахерская, в которой работал отец Рубена[155], снова кафе, в котором, несмотря на ранний час, все столики заняты, газетный киоск и множество киосков с мороженым и ледяной водой. Однако я опять героически воздерживаюсь от еды и питья.

Иду под олеандрами, которые сплошь покрыты красными цветами, мимо белого здания Ривьеры со множеством балконов и по каменной лестнице спускаюсь к морю. Девица берет с меня полтинник и пропускает на пляж, где я получаю топчан, ставлю его в тень и читаю, раздевшись, «Евгения Онегина», которого ношу с собою в чемоданчике.

Просидев с полчаса в тени на ветерке, который иногда не дует по случаю полного штиля, я иду в воду, которая, как всегда, прекрасна. Температура воды сегодня была — 26 градусов.

Искупавшись и отдохнув, я отправляюсь пешком обратно. Иду для разнообразия другим путем, не сворачивая к почте и телефонной станции, иду прямо по великолепной улице Сталина вверх по другой лестнице, но все под такими же цветущими деревьями. Домой в гостиницу прихожу часам к одиннадцати.

Уже очень жарко. Я принимаю душ и либо пишу письма, либо пишу Медведя[156], либо думаю, либо, если уж очень жарко, — засыпаю.

В три иду вместе с Акимовым и Юнгер обедать и снова — домой, пока не спадет жара. Это значит часов до шести. Тут я снова отправляюсь в путь, но на этот раз куда придется. Либо по старому шоссе, вспоминая, как шел тут тридцать пять лет назад с Юркой Соколовым[157] в Красную Поляну, либо куда глаза глядят.

Все это хорошо, но в результате этого образа жизни у меня разыгрывается к концу дня такой аппетит, что хоть караул кричи.

Но я не кричу караул, а ем себе на здоровье, чем быстро восстанавливаю все, что потерял за день.

Вот тебе, доченька, полный отчет обо всей моей жизни. Говорил с Катей по телефону. Слышно было прекрасно. Как жаль, что у тебя нет телефона!

Пиши мне, родная, почаще, и