Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц

Натуся, ты конечно помнишь, что двадцать первого октября мой юбилей. Мне исполнится пятьдесят пять лет. Если хочешь сделать мне приятное — то позвони в Комарово. Услышать тебя и поговорить с тобою для меня будет самым лучшим подарком. Позвони днем, часов в пять, или вечерком, когда тебе удобнее.

С мамой говорил недавно по телефону. У них все благополучно.

Ну, вот тебе и все новости.

Целую крепко тебя, Андрюшу, Олега. Нине Владимировне привет. Катюша всем кланяется.

Позвони 21-го.

Твой папа.

10

23 октября 1952

Дорогая моя доченька, ты на меня сердишься, наверное, что я так долго не пишу, но с вашим отъездом у нас пошла не жизнь, а мучение.

Мы перебрались к Браусевичам[180], а у нас на даче начался ремонт. (...)

Лили дожди, без отдыха и срока. Стояли (да, впрочем, и продолжаются) холодные дни. У Браусевичей крыша течет. Приходилось все время менять тазы и ведра под водяными потоками. Я очень люблю журчание ручейков, но когда оно раздается в холодные осенние ночи в твоей комнате, то никакой радости не испытываешь.

Умываться приходилось в холодном, насквозь продуваемом коридоре, отчего в довершение всех благ сильно простудилась Катерина Ивановна. Думали один день, что у нее воспаление легкого.

А уехать в Ленинград нельзя было. Емельяныч[181] и его подручные убегали при первой возможности, как школьники. Только отвернется хозяйка (она вела все дела, как ты понимаешь) — работа прекращается.

Уехали мы только на два дня, когда у Кати повысилась температура. И эти два дня едва не сорвали весь ремонт.

Во всем виноватой оказалась твоя подруга Шурка-булка[182].

Основная работа шла по воскресеньям, когда рабочие свободны. А в субботу твоя подруга ухитрилась поссориться с Емельянычем. Да как!

Она обвиняла его в нечестности и неуважении к нашим интересам, выбрав для этого самые энергичные способы выражения. Говоря проще, она орала на всю улицу: «ворюга, ворюга!»

Эта защита наших интересов привела к тому, что Емельяныч с подручными удалился, заявив, что подаст на Шурку в суд.

И вот мы приехали в постылую чужую дачу и начали наводить порядок. Сначала отказали твоей подруге. Потом простили ее. Потом стали объяснять Емельянычу, что мы одно, а Шурка другое. Когда удалось успокоить его более или менее, один из его подручных запил с горя. И так далее и так далее. Теперь, когда оглядываешься на прошедшие три недели, кажется чудом, что такой большой капитальный ремонт доведен до конца, более или менее.

Вчера приехали в город на неделю, пока дача будет сохнуть.

Так как меня все время точит мысль о том, что Олегу очень неудобно живется[183], то я решил это дело изменить. Вчера был у Козакова, и вопрос как будто решился. С 5-го октября у него для Олега освобождается комната. У Козакова. Сам он поедет в Москву. Вся материальная сторона Олега не коснется. Я беру ее на себя, и ты, пожалуйста, не возражай против этого. Это необходимо для душевного спокойствия.

С Олегом я об этом говорил вчера по телефону, он, по-моему, будет доволен комнатой. (...)

Помимо ремонта все эти дни мучил меня тот самый сценарий, который висел надо мной все это лето. Я его сдал. Оказался он не слишком удачным, что я понимал уже сдавая. Попросили переделок. Вместо переделок я взял да и переписал весь сценарий. Весь с начала до конца, что далось мне не просто и не сразу. Просыпаясь по утрам под журчание дождя, идущего в самой комнате, я соображал — какое несчастье случилось вчера? И вспоминал: ах, да, вот какое — я дурак. Я не могу сделать сценария![184]

Сейчас и это как будто рассасывается.

Гуляя под дождем, я непременно проходил по старому перрону, где мы с Андрюшей встречали поезда, потом мимо вашей дачи до колодца. Мне казалось прекрасным то время, пока вы жили тут в Комарове, и я удивлялся, как это я его проморгал. Лета как будто и не было. Я сочинял тебе письма, поучительные, всеобъясняющие, да так и не написал ни одного.

Сначала я ждал, что вот-вот приедет Олег. Потом мне казалось, что письма мои будут тебе нужнее, когда ты останешься одна, чем теперь, когда Олег еще в Москве. Но вот Олег уже уехал, а моих писем все нет!

Не сердись, не обижайся, Наташенька. Это вечная история со мной. Всегда я не только что тратил, а просто растрачивал время. Всю жизнь. В последнее время я склонен себе это не то что прощать, а примириться с этим. Уж такой я на свет уродился. Прости и ты мне. Знай твердо, что всегда и при всех обстоятельствах, пишу или нет, — я с тобой и за тебя, и ты для меня самое главное, как я тебе говорил не раз. Впрочем, ты это и без моих слов знаешь.

А у тебя к времени тоже неправильное отношение. Ты еще по-детски считаешь, что есть на свете только сегодня. И тоскуешь. А если верить, что есть еще и завтра, то наши с тобой дела совсем не так уж плохи. Скоро ты приедешь в Ленинград. Точнее — переедешь. Ты не представляешь себе, как я об этом мечтаю. Скоро мы с тобой будем встречаться постоянно, как всю жизнь до сих пор. Поверь, родная, что завтра так же реально, как сегодня, и готовься к этому.

Это относится и к твоему институту. Умоляю тебя, если ты меня любишь — не запускай учения! Не губи нам завтрашнего дня! Будь взрослой. Мне можно примириться со своими свойствами. Я уже, кажется, сложился. А ты еще растешь! Не горюй и верь в то, что все будет хорошо!

Сны о тебе я вижу все спокойные. То я гуляю с тобой по Неве. Удивляюсь, как это получилось, что ты опять маленькая, а потом вспоминаю: «Ах, да! Ведь ты переехала в Ленинград». То мы куда-то едем, опаздываем на поезд, но потом оказывается, что это не наш. И все в этом роде. Сны спокойные, утешительные, жалко даже просыпаться.

Андрюша за это лето стал мне много, много ближе, чем до сих пор. И Катерина Ивановна все не может его забыть.

Пиши мне, родная. Больше я не буду делать такого перерыва в письмах.

Прости, что я не посылаю тебе денег. Ремонт все съел,