Под прусским орлом над Берлинским пеплом - ATSH

сомневался, стоит ли вообще отправлять его в Берлин, но, тем не менее, едва он только переступил порог Берлинской гимназии, как стал меняться на глазах. Он заметно окреп, стал намного увереннее в себе, в его взгляде появилась осмысленность, а на губах все чаще стала играть улыбка. И хотя сейчас ему было непросто, я верил, что он справится, что он станет сильным и достойным человеком.

Рою было всего тринадцать, но он стремительно, неумолимо взрослел, с каждым днем все больше отдаляясь от того мальчика, которого я когда-то впервые встретил. Те наивные, детские черты, которые я так хорошо помнил, постепенно стирались, уступая место юношеской угловатости и серьезности. Он вытягивался, мужал, в его взгляде появилась глубина и осмысленность, а на смену детской припухлости щек пришла точеная линия скул. Теперь это был юноша, и, надо признать, весьма симпатичный, с правильными чертами лица, обрамленного копной непослушных русых волос. Но главное, что, несмотря на все испытания, он сохранил свою доброту, ту внутреннюю теплоту, которая всегда отличала его от других.

— Я хочу съездить к Хайо, — вдруг сказала Хелла, нарушив уютную тишину, воцарившуюся за столом. — Он сейчас живет в Эссене. Знаю, далековато, да, но я думаю, что это хорошая возможность немного встряхнуться, развеяться, сменить обстановку.

Я с тревогой посмотрел на сестру. Мысль о том, что она уедет так далеко, да еще и одна, наполняла меня беспокойством.

— Они все еще ищут тебя, Хелла, — напомнил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. — Ты уверена, что это безопасно?

— Ну и что? — Хелла упрямо вскинула подбородок. — Я же не собираюсь возвращаться туда, в тот дом, в ту жизнь. Я поживу у Хайо какое-то время, осмотрюсь. Потом, если смогу, если все сложится, вернусь к тебе, Адам. Может, к тому времени все уляжется, и жизнь сложится иначе, по-новому.

— Ты уверена, что хочешь этого? — повторил я, вглядываясь в ее лицо. — Ты ведь знаешь, что можешь остаться здесь, со мной, навсегда.

— Более чем, — твердо ответила Хелла. — Мы с Хайо всегда были очень близки, еще с детства. У нас много общего. Он очень похож характером на маму, такой же добрый, отзывчивый и справедливый. И я знаю, что он всегда меня поймет, поддержит и защитит.

Я вздохнул. Спорить с Хеллой было бесполезно, особенно когда она что-то решила.

— Хорошо, — сдался я. — Тогда я куплю билеты на поезд. Когда ты хочешь ехать?

— Спасибо, Адам, ты самый лучший брат на свете! — Хелла тепло улыбнулась, и в ее глазах промелькнула искорка надежды. — Я напишу ему письмо, договорюсь обо всем, и тогда уже решим с датой.

Наконец, все домашние угомонились и легли спать. В доме воцарилась тишина. Я, не в силах уснуть, снова достал из-за пазухи ту самую тетрадь в кожаном переплете. Свет от одинокой свечи плясал по страницам, выхватывая из темноты неровные строчки, написанные сотни лет назад. Я открыл дневник на последней записи, пробегая глазами уже знакомые слова, но в этот раз вчитываясь в них гораздо внимательнее, пытаясь уловить скрытый смысл, проникнуть в тайну, окутавшую этот проклятый дом.

«…Итак, мой друг, я надеюсь, что ты вернулся к чтению сего дневника, будучи один, в полном уединении, когда скорбь и отчаяние терзают твою душу. Когда кто-то из спутников твоих, увы, расстался с жизнью, а кто-то с горечью узрел лишь серый пепел вместо вожделенных богатств. Нет, не вини себя, вернее, не вини того, кем ты был прежде. И не страшись, ибо в доме сем нет ужасного чудовища, плотоядного демона, что мог бы сотворить злодеяние, приведшее к столь печальным последствиям. Все куда проще и одновременно сложнее, мой друг. Дом сей… Он живой. Он дышит, чувствует, мыслит. И этот дом, Воронёнок, и есть лишь маленькая часть твоей силы, той самой, что таится в тебе, ожидая своего часа. Знаю, ты спешишь откреститься от всего этого, например, от способности передвигать предметы одной силой мысли; отмахнуться, не верить в то, чем обладаешь, что кажется тебе лишь плодом твоего воображения. Не надо, мой друг. Поверь мне, старику, стоящему на пороге вечности. Твоя сила, что дремлет в тебе, очень и очень велика. Она древняя настолько, что вряд ли сам свет, сияющий над миром, помнит те времена, когда она зародилась. Но не страшись, ибо лишь тебе подвластно познать ее, приручить и управлять ею.

Вернись в дом, Воронёнок. Отныне он твой по праву. Ты выполнил мою последнюю просьбу, сам того не ведая. Вернись и возроди его из пепла, вдохни в него жизнь, как вдыхают жизнь в угасающий очаг. И помни, что только те, кому ты доверяешь всем сердцем, кому готов вверить свою жизнь, должны знать о нем, о его тайне. Он подарит тебе всё, о чем ты только можешь мечтать, ибо он – твоя неотъемлемая часть, твое продолжение. Он и я – это всё ты, Воронёнок. Все остальные, все те, кто был с тобой в этот злополучный день, забудут о нем, забудут дорогу к нему, как забывают страшный сон. Но ты помни. Помни и береги, ибо нет у тебя ничего ценнее.

А теперь мне пора, мой друг. Мое время на исходе. Документы, что даруют тебе право владения, найдешь под кроватью, в малой шкатулке. Впиши в них свое имя, то имя, под которым ты известен этому миру.

Прощай же, Воронёнок. Да пребудет с тобой сила.

С наилучшими пожеланиями и упованием на тебя,

Граф Антуанъ Филиберъ де Монбризонъ, что писал сие в лето Господне 1587е, в девятый день мартобря.»

Я закрыл тетрадь, чувствуя, как в голове кружится листопад мыслей. Слова графа де Монбризона, написанные более трехсот лет назад, казались невероятными, фантастическими, но что-то внутри меня подсказывало, что в них сокрыта истина. Неужели все произошедшее было не просто трагическим стечением обстоятельств, а проявлением той самой древней силы, о которой писал граф? Неужели этот дом действительно живой? И неужели я… неужели я и есть тот самый Воронёнок, которому предначертано возродить его?

Я отложил тетрадь и подошел к окну. За стеклом бушевала метель, завывал ветер, но я вдруг почувствовал странное, ни с чем не сравнимое спокойствие. Как будто я, наконец, вернулся домой.