Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

– Ах, подлецы, ну и подлецы?

Тимофей Ильич поспешил круто повернуть разговор:

– А у тебя, Ожогин, что-то стакан с раздорским так нетронутый и стоит. Не нравится тебе оно, да? И все время ты как воды в рот набрал. Толкни-ка его, Будулай.

Ожогин поднял в руке свой стакан.

– Кто же такое вино стаканами пьет? Это уже получится не дегустация, а самая обыкновенная пьянка. И если мы хотим по-серьезному разговаривать, то надо на трезвую голову. Еще неизвестно, когда опять соберемся и сколько нас к тому времени останется. – Стакан в руке Ожогина вздрогнул, и он пригубил его. Никифор Иванович Привалов в ожидании смотрел на него влажными глазами. – Даже получше, чем то, которым меня в станице батюшка причащал. – Ожогин захотел подтверждения у Ермакова: – Чистое раздорское?

Тимофей Ильич уточнил:

– С примесью гамбургского муската. Для букета.

– Действительно, букет. – Ожогин поставил на скатерть и прикрыл ладонью стакан. В непритворном изумлении, как два синих камушка, блеснули у него глубоко посаженные под бровями глаза. На миг они встретились с глазами Будулая. – Ты, Будулай, не удивляйся, что как-то у нас, у русских, получается, как у той же бабушки с внуком. Тебе эту сказку не приходилось слышать?

Будулай покачал головой:

– Нет.

– Тогда послушай. Поет бабушка про серого козлика своему внучку, а он вдруг открывает глаза и спрашивает: «Бабуня, а дедушка Ленин хороший был?» – «Хороший, внучек, очень хороший. Это он твоего дедушку с первой германской возвернул. Но ты закрой глаза и спи. Бай-бай…» Но внучек, слушая песенку, опять перебивает ее: «Бабуня, а дедушка Сталин?» – «Еще чего захотел знать. От него у твоего отца целых три благодарности в сундучке: за Москву, за Сталинград и за Будапешт. Бай-бай». Внучек посопел и опять открывает глаза: «Бабуня, а дедушка Хрущев?» – «Вот же поганец! Кто же, по-твоему, твоего безвинного дядю из лагерей выпустил? Но если сейчас же не заснешь, я тебе по заднице врежу. Бай-бай». Но внучек у бабуни оказался упорный. «А дедушка Брежнев?» Тут уже она и врезала: «Ты долго будешь из меня кишки тянуть? Вот помрет твой дедушка Брежнев, и тогда все узнаешь». – Безулыбчивым синим взглядом Ожогин обвел всех присутствующих, задерживаясь на Будулае. – Ты почему не смеешься, цыган?

Вместо Будулая ответил ему полковник Привалов:

– Это ты, Ожогин, к чему?

Ожогин бесстрашно выдержал его взгляд.

– К тому, Никифор Иванович, что уже надоело мне до всего чужим умом доходить. Не успеваешь от сердца шкурки отдирать. Только вырастет новая, как ее, оказывается, тоже уже пора менять. Не успел я из-под Будапешта вернуться на Дон, как мне уже говорят, что все свои благодарности от Верховного я должен огню предать. Только начал в лесхозе по опушкам люцерну сеять и скотину ею кормить, как приказывают целиком и немедленно на кукурузу переходить. Стал к мамалыге привыкать, а мне моей же ложкой по лбу хлоп, чтобы я об этой «королеве полей» больше и во сне не смел мечтать. Не успевают на сердце шкурки нарастать, и оно все время болит. Ему еще надо старой болячкой переболеть, а с него опять лыко дерут. Не смотри на меня такими глазами, Ермаков. – Отпив из своего стакана глоток, Ожогин почмокал губами и вдруг, запрокидывая бороду, допил из него все вино. – Если я, Никифор Иванович, сгоряча лишнего наговорил, вы поправите меня.

Полковник Привалов, который все это время, пока говорил Ожогин, сидел низко наклонив голову, поднял глаза.

– Мне, Ожогин, еще и самому надо переболеть. Если, конечно, время позволит…

Под обрывом, на котором они сидели, уже светился из сумеречной полумглы Дон. Разряжая молчание, поболтал в руке своим стаканом с вином Шелухин.

– А вот нашего начальника острова все это совсем не касается. Правда, Будулай?

– Почему же не касается? – встречно спросил у него Будулай.

– Потому что вам, цыганам, все равно нечего терять. Вам только чтобы воля была с места на место колесить. Сегодня ты на этом острове, а завтра снялся – и опять вокруг шарика.

Ему пришлось подождать, прежде чем опять заговорил Будулай:

– До этого, Шелухин, мы три года колесили вместе с тобой.

– Но первые печи Гитлер все-таки затопил для евреев и цыган. Поэтому и тебе пришлось завербоваться в казаки.

– Меня никто не вербовал. Я из госпиталя по собственному желанию в конницу попал.

– На то ты и цыган, чтобы при лошадях.

– И по-моему, Шелухин, у нас с тобой воля одна. Ты мне еще на фронте рассказывал, как твои отец с матерью в колхозе жили.

Шелухин возмутился:

– Почему жили? Они и теперь в колхозе живут.

– Это хорошо, – с удовлетворением сказал Будулай. – Не кочуют с места на место. А теперь и цыгане должны будут всегда на одном и том же месте жить. Хотя у них и есть паспорта.

– Вот как ты разговорился, Будулай. Давай-давай, – поощрительно сказал Шелухин.

Но у Будулая уже потухли глаза, он провел рукой по лбу.

– Нет, уже все. – Вставая, он дотронулся рукой до бинокля, висевшего у него на шее на ременном шнурке, и стал спускаться с обрыва к Дону.

Проводив его взглядом, Никифор Иванович Привалов круто повернулся к Шелухину:

– На фронте я бы тебя, подлеца, за такие слова…

– За какие, Никифор Иванович? Я же ничего…

Но полковник Привалов, не слушая его, возвысил голос:

– Ты что же думаешь, если он цыган, то не человек?

Забыв про субординацию, Шелухин обеими руками замахал на него:

– Это вы, Никифор Иванович, уже возводите на меня. Я с ним три года в одном разведвзводе прослужил. Может быть, я сейчас и выразился по привычке про цыган, так при чем здесь лично Будулай? Мы с ним и после войны… Спросите у Ожогина.

Ожогин подтвердил:

– Он, Никифор Иванович, действительно не со зла.

И отходчивый Никифор Иванович проворчал:

– Пора уже от этих привычек отвыкать. У нас в корпусе кто служил? Теми же дивизиями командовал кто? Горшков – донской казак, Шаробурко – донецкий шахтер, Григорович – белорус, Белошниченко – украинец, Сланов – осетин, начальник артиллерии корпуса генерал Лев – еврей. А первый комкор Алексей Гордеевич Селиванов – чистый русак. – Никифор Иванович остановился, прислушиваясь, как взрокотал под обрывом мотор.

– Вокруг острова поехал, – пояснил Тимофей Ильич. – У него и теперь почти как на передовой.

Воспламеняясь при этих словах, Никифор Иванович опять, как на пружине, повернулся к Шелухину:

– Вот видишь, он и теперь сражается с подлецами, пока мы здесь донскую уху запиваем донским вином. Ты, Шелухин,