Психикон - Валерий Муллагалеев

Рапинай проигнорировал каменный бортик, за которым пригнулся разбойник, и обрушился раскрытой пастью вниз, захватывая челюстями и камни, и стрелка. Как будто циркулярные пилы вгрызлись в железобетон – раздался скрежет, дробились и плавились камни, рвалась плоть и трещали кости, кипела кровь, поляну заволокло черным дымом, царапающим гортань гадким привкусом. Я выгнулся дугой – все мышцы тела свело судорогой, позвоночник хрустел, нервы стонали от напряжения, во рту было солоно от крови.

Внезапная легкость застала меня врасплох, я потерял равновесие и упал в траву. Рапинай исчез, вернувшись в эфирные пучины, ветер стих, сорванные с деревьев листья медленно опадали на землю. На поляне не осталось никого живого. Кроме меня.

Адреналин до сих пор щекотал нервы, волосы стояли дыбом, руки покрылись мурашками. Стряхивая с лица травинки, я поднялся и выругался.

Когда-то моих навыков гоэтии хватало, чтобы чувствовать себя уверенно в любой схватке, но теперь мое секретное оружие стало не таким внушительным. Да, разбойники оказались сильнее среднего, а главарь и вовсе в два раза превосходил меня по уровню, однако результат все равно расстраивал. Пусть я не использовал Тень чернокнижника и другие способности, но если бы серебряные пули нашлись не только у Рыбы, то мне пришлось бы туго. Нужно прокачивать гоэтию, иначе в квесте Великого магистра мне ничего не светит.

Все такой же недовольный, я придирчиво собрал лут. Все на продажу, кроме кавалерийского пистолета Рыбы. Увесистый и мощный, тот был неплохим компромиссом между ружьем и револьвером, а для стрельбы хватало одной руки. Что ж, хоть что-то полезное.

Из могилы Розет торчали тростниковые трубки, обеспечивающие доступ воздуха в гроб. Все-таки Онезим слукавил, когда открещивался от копания могил. Явно ждал подходящего момента, чтобы прийти на кладбище и вырыть своих подопечных. Я достал лопату и, стараясь не повредить импровизированную систему вентиляции, приступил к раскопкам, неуклюже орудуя единственной рукой.

Когда я на половину роста скрылся в яме, лопата глухо ударила о доски. Я стал разгребать землю и выбрасывать ее наверх, пока не проступили контуры гроба. Сердце мое забилось в волнении. Я выдернул оставшиеся тростниковые трубки и подцепил крышку краем лопаты.

Розет лежала на спине, сложив руки на груди. Увидев ее лицо, я ахнул. Я отчетливо помнил, что раньше у нее была отталкивающая физиономия дешевой проститутки, однако то, что предстало моему взору, поразило меня, как внезапная радуга во время дождя.

Никогда в жизни я не видел настолько притягательного, одновременно одухотворенного и эротичного лица с безукоризненными чертами. Кожа не бледная и не смуглая, а того оттенка, при взгляде на который понимаешь, что перед тобой идеал. Так бывает, когда наливаешь в кофе молоко, и на определенном моменте видишь, что вот сейчас вкус будет наилучшим, в меру сладким и в меру терпким. Самое странное, что я даже не мог понять, какого цвета ее волосы. Они как будто вовсе не имели такой характеристики, и единственным их качеством была божественная красота. Я нависал над телом в могиле, открыв рот как дурак.

Облегающее шелковое платье не скрывало женственное и атлетичное тело. Сегодня девушек с такой фигурой называют фитоняшками. Розет была министранткой Зеленого баала, иначе говоря, куртизанкой, посвятившей свою жизнь поиску и смакованию всех удовольствий мира, а в живом сне, где мы сражались бок о бок, она предстала амазонкой, виртуозно владеющей копьем. Сейчас она затмила все свои предыдущие образы.

В сердце защемило, я вспомнил себя подростком, который тащился от рисунков Луиса Ройо. На картинах испанского художника окутанные мягким сиянием девушки были исполнены воинственной эротики. Одна лишь такая картинка вызывала в уме целую эпопею фэнтезийных приключений и эротических грез. Все это воплотилось в Розет. Я судорожно сглотнул.

Негнущимися пальцами я достал сыворотку пробуждения, которую дал мне Онезим. Приблизил флакон к ее губам, но не удержался и вместо этого поцеловал их. Губы нежные и теплые, будто она не в летаргии была, а прилегла отдохнуть после буйного танца. Я зажмурился, ловя обрывки подростковых грез, а когда отстранился, то увидел, что Розет смотрит на меня.

Ее брови взлетели вверх, глаза распахнулись и стали еще больше, чем были.

– Это случилось? – спросила она тихим и мелодичным голосом, похожим на весеннюю капель, падающую на струны арфы.

Я прочистил горло и сказал:

– Приветики.

Она радостно засмеялась и потянулась. Шелковое платье натянулось, подчеркивая изгибы фигуры.

– Ну наконец-то! – воскликнула Розет. – Наконец-то ты вернулся за мной!

– Прости, что так долго, – пробормотал я. – Должно быть, ужасно без конца сражаться со свинолюдами.

Она лукаво улыбнулась и подмигнула.

– Я убила их всех.

– Всех? – опешил я. – Их же там тысячи!

– Всех до единого. Это меня как-то изменило, что ли…

Я промолчал, полностью согласный. Впрочем, позже мне объяснили, что дело не только в этом.

Розет легонько ткнула пальцем в повязку на моей глазнице.

– Милый шрам, тебе идет.

Я обнаружил, что чуть ли не лежу на ней, вглядываясь в лицо, а ее руки обнимают меня. Она покосилась мне за плечо и спросила:

– А мы в могиле?

– Да.

– Никогда еще не занималась любовью в могиле.