Жизнь, которую стоит прожить. Альбер Камю и поиски смысла - Роберт Зарецки

тени, тревоги таяли в воздухе, как вспугнутые птицы. И на смену им приходила беспощадная ясность». Оказавшись наедине с самим собой, Камю чувствует себя беспомощным перед «вызревавшими» в нем «силами отрицания». Отрицания планов на будущее, разговоров о завтра, еще не исполненных намерений. Вместо этого Камю осмысляет тяжесть настоящего, Земли, мира, очищенного от мифов и веры во что-либо, кроме вещей, которые можно увидеть, осязать, ощутить. «Люди, достойные этого имени, на краю могилы снова смотрят в глаза небытию, отвергают идеи, которые они исповедовали, и обретают девственную правдивость, которая светилась во взоре древних перед лицом судьбы»[136]. Эта судьба отражена в участи Прометея и Сизифа: принять то, что содеял, смириться с тем, что выпало на долю, и молча озирать безмолвную вселенную.

Через два года Камю столкнется с совершенно иным родом безмолвия: тем, который не обнажает, а скрывает основополагающие истины о человеческой ситуации. Как отмечает Стюарт Сим, бывают моменты, когда молчание имеет большой вес, «поскольку шум служит символом идеологической власти»[137].

В 1938 году Камю поступил в штат недавно учрежденной газеты L'Alger républicain. Он прежде не работал в газетах, но полностью разделял цели протестного издания, разоблачавшего экономическое неравенство и социальную несправедливость, от которых страдали все рабочие и крестьяне, будь то берберы, арабы или «черноногие». В начале лета 1938 года главный редактор газеты Паскаль Пиа отправил Камю в Кабилию – горный край на восток от столицы.

Там в деревнях, ютящихся на горных вершинах, берберы возделывали каменистую землю, выживая за счет фиговых и оливковых садов, прижавшихся к крутым склонам. В дни «умиротворения» этого края французами огромные участки плодородных долин захватили черноногие поселенцы. Вытесненные оттуда берберы либо ушли в горы, либо эмигрировали в метрополию. Понуждая местное население к эмиграции, французская республика приняла серию обращенных против него жестоких законов – Code de l'indigénat. Согласно этим законам, преступлением считалось оскорбление французского чиновника, дурные слова о правительстве или путешествие без специального разрешения властей. Вдобавок французы извлекли на свет феодальный обычай трудовой повинности (corvée), заставляя берберов без всякой платы и компенсации обрабатывать землю, которая когда-то принадлежала им.

Камю знал об этой практике, но относился к ней так же, как к битве на Марне. Это несправедливость, но происходящая где-то не здесь – строго говоря, не настолько близко, чтобы она могла помешать Камю идеализировать в ранних эссе алжирскую природу, не обременяя себя мыслями об отчаявшихся и согнанных со своих мест людях. Юный Камю до посещения Кабилии считал, что природа в ее благотворной суровости заставляет человека увидеть всю ошеломляющую простоту жизни: «Между этим небом и запрокинутыми к нему лицами нет ничего такого, за что могли бы ухватиться мифология, литература, этика или религия, – лишь камни, да человеческая плоть, да звезды и те истины, которых можно коснуться рукой»[138].

Однако поездка в Кабилию в начале июня положила конец этой романтике. Озирая с товарищем-бербером этот мир камня и тишины с вершины холма, Камю обрел новое и более глубокое понимание. От звездных глубин ночного небосвода его отвлекли костры, загоравшиеся один за другим в деревне Тизи-Узу у подножья холма. Взглянув на спутника, Камю вдруг осознал предназначение этих костров: это не просто заключительные штрихи для его возвышенного переживания, а единственный источник энергии, доступный неимущим и голодающим поселенцам. Камю наблюдал безмолвно, и прервать молчание пришлось его спутнику: «Спустимся?»[139].

То, что Камю увидел внизу, затмило все его прежние впечатления от алжирской деревни. В очередной раз он столкнулся с зияющей пропастью между словом и реальностью. Его прежнее понимание тишины как непременного условия для познания себя отодвинуто в сторону той истиной, что молчание также может служить политическим и идеологическим целям. Камю знал, что государственное распределение зерна не покрывает потребности людей. «Но я не знал другого: этот дефицит уносит жизни»[140]. Ему уже было известно, что основу рациона местных берберов составляют стебли расторопши, но он не знал, что пятеро детей в одной местности умерли, отравившись ядовитыми корнями[141]. Он знал, что на жалованье, которое выплачивают тем берберам, кому повезло найти работу, не прожить, но не понимал, насколько смехотворны эти суммы; знал, что работать берберам приходится больше, чем позволено законом, но не догадывался, что норма превышается вдвое[142]. Репортажи Камю положили конец губительному замалчиванию бедственной участи берберов, в прах разбив стандартную отговорку имперцев о том, что всему причиной берберский «менталитет» – совокупность местных традиций и обычаев, воздвигающих стену между темными аборигенами и цивилизаторской миссией французов. Чушь, – отвечает на это Камю. Речь идет о воде, продовольствии, дорогах и школах – ничего этого нет в Кабилии, а французские власти палец о палец не ударили.

Камю прислал из Кабилии добрый десяток материалов, пытаясь вспороть завесу молчания, за которой разворачивалась трагедия народа. Писатель подчеркивал, что ситуация требует «неотложного вмешательства: оно отчаянно необходимо»[143]. Ошеломленный пропастью между ценностями республики и реальностью Кабилии, Камю твердо придерживался своих идеалов: сломать систему раздельного и неравного школьного обучения, сделать школы общими. В замалчивании, как он понял, среди прочего виновата и неспособность берберов заявить о своих бедах на языке колонизаторов. Камю писал о людях Кабилии: «[Они получат] больше школ, когда мы разрушим искусственные барьеры, отделяющие местную систему образования от французской». Только так, сидя в одном классе, дети «двух народов, которым пришлось жить бок о бок, смогут узнать друг друга»[144].

В итоге Камю берет на себя долг говорить за les muets, безгласных, – тех, кому заткнули рты административным произволом и узаконенным насилием. Франции следует не только провозглашать республиканизм, но и держаться его на деле: в свете этой идеологии французское имперское наследие выглядит и проблемным, и перспективным. Камю писал: «[Если] колониальным завоеваниям [Франции] суждено когда-либо найти оправдание, то лишь в той степени, в которой мы позволим покоренным народам сохранить их идентичность. И если в этой стране у нас есть хоть одна обязанность – то она в том, чтобы дать этому столь гордому и высокому духом народу сохранить верность себе и своей судьбе»[145].

Вера Камю, что берберов и Францию ждет общий жребий, как теперь видим мы, наивна: возможно, не меньшей наивностью было думать, что этот жребий начертан на французском языке. Равно наивной была его вера в то, что увидеть значит узнать, а знание приведет к практическим изменениям. Если французские политики, писал Камю, независимо от их партийной принадлежности, проедут вслед за ним по Кабилии, они тут же найдут верные решения. Однако эта