Жизнь, которую стоит прожить. Альбер Камю и поиски смысла - Роберт Зарецки

наивность не должна заслонять неподдельной и твердой приверженности писателя идее всеобщего братства, заложенной в Республике. Более того, его простодушие – если так это называть – происходило от простой, но не примитивной этической позиции: для правильного поступка необходимо правильное видение. Камю рассказывает о посещении гурби, хижины, в деревне Адни: «[В] сумрачном и дымном помещении меня приветствовали две женщины: одна весьма пожилая, вторая в положении. На меня в изумлении уставились трое детишек… Я не заметил вообще никакой мебели. Только после того, как глаза привыкли к полумраку, я разглядел некоторые элементы человеческого быта: три больших таза из белой глины и два глиняных горшка». Камю спросил беременную, «баюкавшую свой огромный живот», где она спит: «[Она] указала на земляной пол у моих ног, рядом с желобом, который служил им туалетом»[146].

Не менее прочная связь соединяла Камю и с молчанием «черноногих» поселенцев. В «Первом человеке» Жак Кормери безуспешно разыскивает в Алжире, «по всей бескрайней и враждебной стране», следы отца-иммигранта. Отец когда-то приплыл туда среди многих «покорителей», которые тесно набивались в трюмы старых пароходов и, достигнув новой страны, сходили на берег, после чего каждый «растворялся в обезличенной истории этой деревни и этой равнины»[147]. Эти «покорители» возделывали землю, а потом возвращались в нее: «Прокладывали борозды, местами все более и более глубокие, а где-то постепенно исчезавшие под наносами, пока не изглаживались совсем, и тогда землю вновь захватывала дикая растительность, – эти люди оставляли потомство и исчезали». Кормери размышляет о том, как поколения завоевателей «исчезли без следа, не открыв себя никому. Их окутало великое забвение… молча, отвернувшись от всего»[148].

В сущности, переселенцы оказываются столь же безликими и безымянными, как арабы в ранних работах Камю. Значит ли это, что он равно безразличен и к тем, и к другим? Или, наоборот, считал, что власть имущие эксплуатировали оба народа, тихо забытых впоследствии историей?

В 1952 году Париж – или, скорее, левый берег – взахлеб обсуждал бурный разрыв между Камю и Сартром. Поводом к разрыву послужил хлесткий, едкий и в чем-то справедливый отзыв на «Бунтующего человека» Камю, опубликованный в журнале Les Temps modernes. Этот ежемесячный журнал, который редактировали Сартр, Симона де Бовуар и Морис Мерло-Понти, быстро проложил себе путь на вершину философско-литературного Олимпа послевоенной Франции. Камю, хотя и был близок к редакционной коллегии, с самого начала держался в стороне от внутренней кухни. После публикации «Бунтующего человека» эта дистанция расширилась до бездонной пропасти.

В ретроспективе идеологический конфликт между Камю и Сартром кажется предопределенным в той же мере, как судьба Прометея. Похоже, Камю чувствовал, к чему идет дело, еще в декабре 1951 года записав в дневнике: «Терпеливо жду катастрофу, которая медленно приближается»[149]. «Бунтующий человек» только что вышел из печати, вызвав немедленный и противоречивый отклик. На его страницах безжалостно и ясно порицалась слепая верность французских коммунистов и интеллектуалов, вступивших в партию или ставших «попутчиками». Камю гневно обличал глухоту французских левых, упорно не замечавших преступлений, которые творились в Советском Союзе под предлогом исторической необходимости, и в ужасе содрогался от доводов, которые разные французские интеллектуалы приводили в оправдание ГУЛАГа и государственного террора. Логика истории, настаивает Камю, стоит принять ее «во всей ее тотальности… начнет все сильней и сильней калечить человека и в конце концов сама превратится в объективное преступление»[150].

Однако для Сартра сама логика анализа у Камю искажает и оклеветывает цели коммунизма. Ко времени выхода «Бунтующего человека» самый влиятельный французский мыслитель пришел к выводу, что исторический момент требует коллективной борьбы, а не личных разногласий. Роскошь свернуть с дороги исторической необходимости недоступна интеллектуалу. И вообще, любая подобная попытка превращает субъекта не просто в постороннего, а хуже – в препятствие на пути прогресса. Сартр обвиняет Камю в преднамеренном неведении: «Вы идете против истории; вместо того, чтобы интерпретировать ее курс, предпочитаете видеть в ней очередной абсурд». Так не годится: «Чтобы заслужить право обращаться к тем, кто участвует в борьбе, вы должны прежде всего стать одними из них, а это значит принимать многое, надеясь изменить малую часть»[151].

Больше, чем критика его эссе, Камю обидел град язвительных и глубоко личных нападок. На страницах Les Temps Сартр принялся осмеивать черты характера Камю, которые считал недостатками. Никто, мол, прежде не осмеливался откровенно говорить с ним из-за «смеси мрачного самодовольства и ранимости», ему присущих. «В итоге вы пали жертвой холодной неумеренности, маскировавшей ваш внутренний разлад, которую вы именовали, кажется, средиземноморским тактом. Рано или поздно кто-то должен сказать это вам; пусть это буду я»[152].

Отповедь Сартра ошеломила Камю. В дневнике он упорно анализирует ситуацию, уверенный, что заигрывать с коммунизмом Сартра и его последователей заставили путы идеологических устремлений. «Но не существует королевской дороги в рабство. Это обман, оскорбление и предательство братьев»[153]. На тех же страницах, наполненных мучительными размышлениями Камю о собственной ценности как писателя и мыслителя, мы встречаем наблюдения, записанные им во время поездки в отдаленные южные районы Алжира в конце года. Этот поистине «королевский» пейзаж, свободный, в отличие от Джемилы, от следов рукотворной культуры, своей незыблемой тишиной смывал беснование каменных джунглей, которое окружало Камю в Париже[154].

В середине декабря, отправившись в одиночку из города Алжира в Лагуат, Камю увидел совсем иную пустыню, чем та, северная, виднеющаяся в мареве между колоннами Джемилы. В городе-оазисе Лагуате он обнаружил «бесподобный образец мощи и незыблемости», сотворенный не человеком, а природой. Даже кладбище там, как отмечает Камю, «усыпано осколками сланца, так что мертвые перемешивались в этих россыпях камня». Углубляясь на юг, Камю оказывается во власти откровенно враждебной природы. Здешняя враждебность отличалось от той, к которой он привык в Париже: величественная, она совершенно не замечала его присутствия. В этом «царстве камней» Камю наслаждался строгостью природы. Она не оставила места ни для иллюзий, ни для мечты: «В этом краю пашут лишь затем, чтобы собрать камни».

Но в его строках не было призыва романтизировать эту землю: безмолвие, излучаемое пустыней, предупреждает Камю, окутывает душевное страдание ее обитателей. Засуха убивает овец десятками тысяч. Картины полевых работ не живописны: напротив, «люди скребут землю, выискивая какие-то корешки». В деревню Гардая Камю въезжал обожженный не только свирепым солнцем, но и зрелищем нищеты. Наедине с дневником он не сдерживает эмоций: «Бухенвальд под палящим солнцем»[155]. Пусть Камю далеко от Кабилии, но поездка в Сахару открыла ему, что тишина не только отражает своего рода нечеловеческое величие, но и участвует в системе человеческого неравенства.