Люди и встречи - Владимир Германович Лидин

между тем молодым Фадеевым, который носил скромную гимнастерку и был весь еще овеян дыханием гражданской войны в тайге, и Фадеевым сегодняшним лежала уже целая жизнь, сложная, требовательная, много изменившая в натуре Фадеева. Пришла и писательская слава. Трудно вспомнить пример такого успеха, какой имела «Молодая гвардия». Фадеев завоевал этой книгой сердца молодых, ибо книга зовет к подвигу и показывает, что подвиг прекрасен; он завоевал и сердца людей старшего поколения, напомнив им об их молодости.

На книгах Фадеева всегда лежит отсвет влияний русских классиков, будь то Лев Толстой или Гоголь, и отсвет этот прежде всего говорит о глубочайшем преклонении Фадеева перед гигантами русской литературы. Фадеев был настоящим писателем: он понимал труд писателя, как понимал и путь писателя со всеми его сложными извивами и неизбежными срывами. И, конечно, найдется множество литераторов, которым Фадеев помогал в трудных случаях, помогал сочувственно — и добрым советом, и поощрительным отзывом, решавшим при авторитете Фадеева многое и практически. Он ценил писательскую дружбу, особенно если дружба эта зародилась в те годы, когда только стекались писатели, которым суждено было стать основоположниками советской литературы. Я вспоминаю, как покойная Лидия Николаевна Сейфуллина сказала однажды: «Я не сирота, пока существует Саша Фадеев», и Фадеев, действительно, с вдумчивой нежностью заботился и о Сейфуллиной, и об Александре Яковлеве, писательские судьбы которых были не из легких.

Те времена, когда Фадеев появлялся запросто, давно миновали: слишком много стало у него дел и слишком сложной и противоречивой стала его жизнь, и он сам глубоко и мучительно сознавал это; но в душе он оставался тем же писателем, который входил в литературу свыше тридцати лет назад, находил первых друзей, встречал первых соратников, побратавшись с ними писательской дружбой.

Проходя как-то мимо дачи, в которой я живу, он увидел меня сквозь забор и зашел в сад.

— Не помню, подарил ли я тебе свою последнюю книгу? — спросил он.

Книги он мне не дарил, но она у меня была. Мы поднялись наверх в мою рабочую комнату, он сел за стол, и какое-то мучительное напряжение, похожее на судорогу, свело на миг его лицо: впоследствии, наблюдая за ним, я заметил, что он всегда как-то судорожно стискивает зубы, когда пишет.

Фадеев открыл свою книгу «Молодая гвардия» и после обращения по имени написал: «на добрую, добрую память», сделав тем самым надпись как-то пространственной и почему-то грустной. Так и стоит она ныне на моей книжной полке, эта книга Фадеева, и надпись, сделанная свыше десяти лет назад, звучит так, как если бы он сделал ее только вчера...

Обращаясь к биографии писателя, мы прежде всего говорим о том, что им создано. Мы радуемся в книгах Фадеева их утверждению жизни, их призыву к мужеству, и можем только сожалеть о том, что его личная судьба оказалась в разногласии с этим высоким призывом. Но хорошо знать, что молодость, с которой связано обновление жизни, всегда услышит в книгах Фадеева голос писателя, призывающего к воле и мужеству. Будущий молодой читатель, добрый потомок, обратит слова благодарности к писателю тридцатых—пятидесятых годов нашего великого и трудного века, к Александру Фадееву. Он увидит его в воспоминаниях современников веселым и жизнелюбивым, он услышит его запевку в песне о великих днях устроения государства нашего и вместе с ним повторит слова из его книги:

«Как хорошо могли бы жить люди на свете, если бы они только захотели, если бы они только понимали!»

В майский жаркий день простились мы с Александром Фадеевым. Воробьи трещали в молодой зелени деревьев так, что по временам заглушали прощальные слова, и большая тяжелая пчела заползла в лилию, лежавшую на груди писателя, и затеребила мохнатым рыльцем и лапками обсыпанные сладкой пыльцой тычинки...

По силе жизни это могло быть одной из страниц книг Фадеева.

ЮРИЙ ОЛЕША

Любимым писателем Карла Антоновича Олеши был Данилевский. В номере-квартирке при гостинице в Гродно, которой Карл Антонович заведовал, было всегда сумрачно от табачного дыма. Он курил папиросу за папиросой и почитывал в свободное время Данилевского. По внешности он был так схож с сыном, что всегда можно было представить себе, каким будет Юрий Олеша в старости.

Родители Олеши жили долгое время в Польше, в той ее части, которая была отторгнута от России после первой мировой войны. Мне привелось быть в Гродно, когда восстанавливалась историческая справедливость и исконные земли Западной Белоруссии возвращались ее законному владельцу. Родителей, в силу всех этих условий, Юрий Олеша не видел многие годы.

— Вот теперь у вас будет возможность повидать Юрочку, — сказал я старику. — Теперь он к вам непременно приедет.

Карл Антонович затянулся толстой, с указательный палец, папиросой, подождал, пока дым осел в его порыжевших от никотина усах, и сказал с сомнением:

— Едва ли. Вы не знаете нашего Юрочки. Так просто он не приедет. Не потому, что он плохой сын, — добавил он тут же, — а потому, что это Юрочка. Он в гимназию ходил по определенным камешкам, и если сбивался, то возвращался назад. «У меня сегодня будет невезучий день, — говорил он. — Я не хочу схватить двойку». Надо знать нашего Юрочку, — добавил старик философски.

Вернувшись в Москву, я рассказал Юрию Олеше, что встретился с его родителями в Гродно. Я выразил уверенность, что он к ним поедет.

— Не сейчас, — сказал Олеша. — Я поеду к ним, когда у меня будет слава и много денег, чтобы весь город говорил: к Олешам приехал сын.

— Но ведь этого может не случиться, Юрочка, — сказал я осторожно.

— Вы думаете? — Он посмотрел на меня с сомнением. — Почему вы так думаете?

Он был действительно убежден, что только такой его приезд может порадовать родителей. Мне кажется, он всю свою жизнь ждал, что случится что-то неожиданное, великолепное, как подарок судьбы. Он любил гиперболы и говорил афоризмами; он не придумывал их, они рождались органически из самой системы его мышления. Были органическими для него и гиперболы. Если слава — то мировая, если деньги — то много, если удача — то во всем. Но и того и другого было в его жизни мало, и главным образом по его неорганизованности: распределять время он не умел.

То, о чем Олеша говорил применительно к литературе и что он замышлял, было всегда большого плана; мир он видел остро и наблюдательно; сюжеты следовали один за другим