Немецкая катастрофа. Размышления и воспоминания - Фридрих Мейнеке

7. Массовый макиавеллизм

Как мы уже говорили, «гитлеровский человек» появился на свет благодаря продолжавшемуся начиная с эпохи Гёте искажению души, которое можно назвать нарушением внутреннего равновесия рациональных и иррациональных сил. Преувеличенное значение придавалось, с одной стороны, расчетливому интеллекту, с другой – стремлению к власти, богатству и беззаботности. В результате действующая воля была оттеснена в весьма опасные области. Технически мыслимое и выполнимое казалось оправданным, если оно приносило власть и богатство, оправданным даже с моральной точки зрения, если приносило пользу народу. Новая этика национального эгоизма, учение о sacro egoism[77] должны были появиться на свет, чтобы благословить это изменение душевных сил. Конфликты между старой и новой этикой начали восприниматься в макиавеллистском стиле или как минимум под влиянием этого стиля. Для «гитлеровского человека» в конечном счете не существовало конфликтов между разными этическими нормами. Действовала лишь одна заповедь: «Добейся власти любой ценой!»

Однако для целей пропаганды требовалось позаимствовать кое-что у другой, старой этики. Это заимствование воплотилось в формуле «общая польза важнее частной». Однако если вспомнить последние чудовищные усилия партии в тот момент, когда она сходила со сцены – представленная как героизм, но на деле бессовестная и разрушительная эксплуатация последних сил народа ради продления жизни обанкротившейся компании, – становится ясно, что частная польза партии и ее фюрера поглотила общую пользу немецкого народа.

Итальянское происхождение слов sacro egoismo указывает на то, что речь в данном случае идет не о чисто немецких искажениях в сфере интеллектуальной и духовной жизни. Right or wrong, my country[78], – говорили английские джингоисты[79]. При возведении этого принципа в абсолют его последствия становятся уродливыми и губительными, поскольку все моральные ограничения в политической сфере оказываются отброшены. Разумеется, этот принцип не стал максимой английской политики в своем абсолютном значении. Но, как я уже показывал, неотъемлемой частью государственного интереса и государственной политики в целом является присутствие некого демонического начала, которое внезапно проявляется в подходящий момент и вынуждает лицо, принимающее решения, идти определенным путем. Государственный интерес и макиавеллизм есть вневременные, общечеловеческие феномены. Однако в определенные времена и у определенных, предрасположенных к этому народов они как бы сгущаются и буйно разрастаются. Отличие нынешней эпохи и «старого порядка» от итальянского Ренессанса заключался в том, что тогда ratione di stato[80] и макиавеллизм являлись более или менее тщательно хранимым секретом маленького слоя политических мыслителей и политических деятелей – островка среди народа, внимавшего моральным учениям Церкви, а в остальном жившего наивной и бездумной повседневной жизнью с ее мелкими заботами. Духовная культура также являлась в те времена уделом немногих, занимавшихся ею весьма энергично и успешно. Таков от начала и до конца аристократический характер «старого порядка», на который Буркхардт вновь и вновь бросал ностальгические взгляды. Ведь наступило время масс, народов, в которых пробудилось самосознание. Основной динамический процесс последних полутора веков – чудовищный рост населения, своим напором породивший совершенно новые исторические феномены, – вновь сыграл свою роль. Политика перестала быть делом немногих, теперь в ней хотели участвовать все новые слои населения, напиравшие снизу. Тем самым умножилось число ключей к тому шкафу с ядами, в котором были заперты эссенции макиавеллизма. Из аристократического макиавеллизм стал буржуазным, чтобы в конечном счете оказаться массовым. Эта стадия была достигнута уже в эпоху империализма перед Первой мировой войной. Любой политик мог теперь оправдать свой, зачастую грубый, народный эгоизм пламенной заботой о бытии собственного народа. Он представлялся самому себе великим и благородным, когда произносил по-настоящему жуткие слова right or wrong, my country и действовал в соответствии с ними.

Нет, макиавеллистский, аморальный элемент «гитлеровского человека» существовал не только в нем одном. Он принадлежит к числу общераспространенных ферментов того гигантского процесса, который можно назвать хоть закатом Европы, хоть ее преобразованием в новую жизненную форму. «Все совратились с пути, до одного негодны; нет делающего добро, нет ни одного»[81], – можно сегодня ответить тем, кто обвиняет немцев, заявляя, что они одни тревожили покой народов своим аморальным стремлением к власти. Однако нам это не должно быть оправданием. Сразу же после того, как мы осознаем универсальный западный характер порочного феномена, этическое и историческое мышление требуют посмотреть на себя и попытаться осознать особый немецкий вклад. Ведь разве не справедливо в конечном счете озвученное нашими противниками обвинение в том, что мы произвели на свет пусть не уникальный, но опаснейший для всего мира массовый макиавеллизм в облике «гитлеровского человека»? К этому вопросу нам еще нередко предстоит обращаться. Нас будет вновь и вновь потрясать отвесное падение с вершин эпохи Гёте в трясину гитлеровской эпохи. И мы со страстью спрашиваем, как такое могло совершиться у того же самого народа. Вспоминаются произнесенные в середине XIX века слова Грильпарцера, являвшие собой одновременно диагноз и прогноз: «Гуманизм – нация – зверство»[82]. Однако эти слова не дают полноценного ответа на наш вопрос. Они указывают лишь на общую схему развития, которое вело от культуры немногих к массовой некультуре, но не на индивидуальные особенности немецкого пути развития, не на уникальные исторические обстоятельства, события и решения, которые в определенных ясно видимых точках, возможно, кардинальным образом направили ход этого развития. Попытаемся сказать об этом хоть немного.

Как мы уже говорили, индивидуальной особенностью немецкого духа являлась его – нередко бурная – склонность подниматься от обусловленной обстоятельствами реальности (которая окружала его, побуждая, раздражая и мучая сильнее, чем, возможно, другие народы) к безусловному, метафизическому, порой даже квазиметафизическому миру, который должен был дать ему спасение. Эта склонность достигала своей кульминации в эпоху Лютера, во времена Гёте, в немецком идеализме, в первую очередь гегельянском. Однако что происходит, если это безусловное вдруг начинают искать в материальном, в присущих ему чертах? Если в самой реальности будут найдены пути и средства для того, чтобы распутать ее сплетения и вырваться из теснины? Именно это произошло в середине XIX века благодаря всему, что называли новой практичностью, реализмом, «реальной политикой» и так далее, восхваляя их как новую путеводную звезду и руководство к действию. Мечтали о том, что они помогут приобрести нечто безусловное; старый метафизический порыв немецкого духа вновь проявил себя – однако, заблуждаясь и извращая, не обрел действительно метафизического пространства, а облек земное в метафизическое облачение или как минимум приблизился к этому. В такой ситуации даже Трейчке – хотя он прекрасно чувствовал себя и в истинно