Чудеса привычки - Салях Кулибай

— Не волнуйся, — говорит дочь, — он очень хороший мальчик. Мама его уже видела, и он ей понравился. Мы с ним подружились на всю жизнь.

— О, горе мне! — крикнул я. — Гульемешь! С сегодняшнего дня не пускать Шам-Шарифу никуда, не давать ей романов, в школу водить только за руку, туда и обратно. Ай-яй-яй! Сын поросенка, который лезет не в свои дела и меня критикует, смеет смотреть на моего единственного законного ребенка!

Разбушевался я и не заметил, что в комнате давно уже никого нет. Мои женщины всегда так делают: если я занят, стараются мне не мешать. Приучил я их к этому.

Остыл я немного, гляжу в пустую тарелку, из которой все щи улетели неизвестно куда, и думаю: — Вай, вай, вай! Задала мне задачку Шам-Шарифа. И не решить нельзя. Час от часу не легче! С ней ведь сам черт не сладит, если она захочет чего. И опять Абушахман, со всех сторон окружил, старый черт! Что делать? Придется новые распоряжения давать.

— Гульемешь, иди сюда!

Удивительно легкомысленный народ эти женщины. В доме трагедия, а она улыбается.

— Гульемешь, — сказал я, — не хихикай, а слушай меня внимательно. Ты хитра, как лисица, и изобретательна, как я сам. У тебя зоркий глаз и отличная наблюдательность. Сегодня же разузнай все подробности о семье Абушахмана: кто у них есть, чем они дышат, куда собирается поступать их сын? Да не забудь при случае передать привет Габдухатабу. Заботливый он человек, с сестрой гуляет… И Абушахман прекрасный работник, ученый человек. Очень принципиальный товарищ, как и я. Давно уже собираюсь благодарность ему объявить, за хорошую работу, и скоро объявлю. Чему ты улыбаешься, Гульемешь?

— Я все сделаю, как ты велишь, — говорит жена и опять смеется: — Какой-то ты другой сейчас, совсем изменился.

Глянул я на себя в зеркало и сразу все понял. Глупый народ эти женщины. Как тут не измениться, когда я весь в щах, с головы до ног.

Перевод Е. Мальгинова.

РОДНИК

КАРАУЗ

Наверно, никто так не ждал лета, как я. Когда морозы сменялись буранами, отец и мать чаще заговаривали о весне. От нетерпения я часто выбегал во двор, за ворота дома, но всюду вокруг было бело — снег и не думал таять. Но стоило поползти низким серым облакам, как отец повеселевшими глазами оглядывал горизонт и говорил, ни к кому не обращаясь:

— Теперь скоро и лейсэн[4] пойдет.

И правда, проходила неделя, другая, как на макушках бугорков появлялись черные шапки — проталины, а затем нежданно-негаданно приходил лейсэн. Снег серел, тяжко вздыхая, оседал, по утрам звонко хрустел под ногами отца. Он чаще выходил к лошадям и, гладя их по выпиравшим ребрам, довольным голосом приговаривал:

— Самое худое время позади. Теперь скоро свеженькой травки пощиплете.

Мне хотелось стать великаном, чтобы сгрести остатки посиневшего снега, который заплатками лежал в низинах степи. Как только отец принимался чинить упряжь, телегу, мое сердце начинало биться часто-часто — теперь я был уверен, что скоро мы выедем на летнее пастбище.

И вот наконец начинаются долгожданные сборы. Отец добродушно упрекает мать — за то, что в суматохе обязательно что-то забывает положить в телегу. Для меня это один из самых счастливых дней в жизни. Больше всего я радовался, когда отец вернулся с войны. Германцы прострелили ему ногу, и он заметно хромал.

Никогда мне не забыть того утра, когда отец меня почти сонного посадил на телегу. Сначала я не понял, зачем ему понадобилось в такую рань — на востоке лишь алел край неба — везти меня куда-то. Но едва я увидел несколько бочек с подтеками дегтя, который он гнал до самого сенокоса, как все понял в один миг, — отец взял меня на базар! От необычайной радости куда только девалась сонливость. Отец потом не раз брал меня с собой в длительные поездки, но та — первая — запомнилась навсегда. Тем более в тот раз мы привезли с собой такую красивую собаку… А было это так.

К полудню мы приехали на гомонящий базар. Он собрался посреди большого русского села. К вечеру отец распродал весь деготь, купил муки, материи, разной снеди. Ехать домой в ночь он не решился, и мы, переночевав на сеновале у одного русского — знакомого отца, на рассвете тронулись в обратный путь Проселочная дорога вывела нас на большак. Отец ткнул кнутовищем на север и на юг, где, извиваясь и сужаясь к горизонту, в зыбком мареве терялась лента большой дороги, и спросил меня:

— Как ты думаешь, в какую сторону мы должны ехать?

Что я мог ответить? Пришлось чистосердечно признаться:

— Не знаю.

— И я не знаю, — улыбнувшись, проговорил отец. — Ну ничего, наша Пегашка знает.

Он тронул поводья, и лошадь, к моему удивлению, не повернула ни на север, и не на юг, а, переехав большак, пошла прямо по проселочной дороге. Вскоре она свернула к синевшей вдалеке вершине Ирендыка. Отец без обиды упрекнул меня:

— Лошадь знает, где наш дом, а ты нет. Не догадываешься почему? Когда мы ехали на базар, лошадь запомнила всю дорогу, а ты без толку глазел по сторонам.

В душе я корил себя за ротозейство и дал себе слово, что в следующий раз такого не случится.

А отец продолжал:

— В степи много дорог, сынок. Жизнь больше, степи, и тебе придется пройти по сотням больших и малых дорог. Они соединяют аулы и железнодорожные станции, города и страны. И идя куда-то, надо думать о том, что тебе, может быть, придется возвращаться. Да… — отец задумался, наверно, вспомнил что-то, потом, тряхнув головой, дрожащим голосом тихо заговорил:

— Сколько бы ни было у человека дорог, но есть одна самая дорогая — та, что ведет от родного аула и приводит к нему. Не забывай это.

Я внимательно выслушал отца, а потом вспомнил разговор с ним осенью прошлого года. Я тогда спросил его:

— Куда улетают птичьи стаи?

— В теплые далекие страны, сынок. У нас ведь зимой холодно — они от морозов, без корма погибнут.

— Не понимаю, — удивился я. — Зачем же они прилетели к нам? Когда у нас лето, разве в теплых странах зима?

Отец тихо рассмеялся.

— В теплых странах, я слышал, зимы не бывает. И ни весны, ни осени. Там всегда жаркое лето. А птицы прилетают к нам потому, что здесь они родились. Наверно, им хочется раз в году проведать те места, где они научились летать.

От