Ты станешь моей - Кейт Морф

Я не хочу ей лгать, но если рассказать все сейчас, она может не выдержать.

А еще я боюсь, что когда она все вспомнит, то уйдет. Она будет видеть перед собой не обезбашенного парня, который не боится смерти. А изуродованного бедолагу, который поплатился за свою несчастную любовь.

Мы останавливаемся у бетонной стены. Тени падают на ее лицо, и мне вдруг становится невозможно дышать. Я не понимаю, как так вышло, что я смотрю на нее, и не могу насытиться. Словно все эти годы я был голоден.

Аня поднимает на меня глаза.

— Ты... странный, — шепчет она.

— Я знаю.

Я делаю шаг ближе, она не отходит. Еще шаг.

Теперь между нами почти нет воздуха. Только ее тонкое дыхание.

Я медленно поднимаю руку, трогаю ее щеку пальцами, девчонка не дергается. Но я чувствую, как внутри нее все дрожит.

— Я искал тебя, — говорю почти беззвучно.

— Зачем?

— Ты — единственное светлое воспоминание в моем изуродованном мире.

Я наклоняюсь к ней ближе, ее пушистые ресницы подрагивают. Я почти касаюсь ее губ. И тут она резко отшатывается.

— Прости. Я не могу.

И убегает.

А я остаюсь стоять на месте и смотрю ей вслед.

Но я даже не злюсь. Я ждал этого. Я же знал, что она сбежит.

ГЛАВА 18

Аня

— Ну, это был ад, — выдыхает Ника, сжимая в руке папку с набросками. — Этот препод точно ненавидит нас всех.

Мы выходим из университета. Прохладный воздух ударяет в лицо, я кутаюсь в синий вязаный кардиган. В небе свинцовые тучи, как будто его кто-то написал их углем.

— Он просто требовательный, — говорю я неуверенно. — И он прав. Мы сдаем композицию, это не «как-нибудь бы нарисовать». Тут все о смысле, о балансе и об идее.

— Да плевать! — фыркает Ника. — У меня в голове только паника. Какую, к черту, идею можно зашить в «Диалог эпох в архитектуре»? Мне семантику бы сдать.

Я улыбаюсь краем губ. У Ники талант: даже перед сессией превращать панику в стендап.

Мне бы в самый раз думать о предстоящей сессии, но в голове только мысли об Артёме. После разговора на мельнице какие-то полки моей памяти стали заполненными. Но все равно что-то внутри гложет, не дает полного умиротворения.

В ту ночь мы с подругой не спали. Ника в своей манере пытала меня о разговоре с Артёмом. И я решилась ей довериться, рассказала все, что помнила сама и все, что узнала от Артёма. Слава Богу, Ника не приняла меня за сумасшедшую и поверила моим словам.

— Ань, ты опять зависла? — спрашивает Ника, заглядывая в мое задумчивое лицо.

— Думаю про эскиз. Хочу попробовать архитектуру в стиле конструктивизма.

— Ага. Язык твой говорит «эскиз», а глаза — «Артём», — бурчит она и щурится. — Ты сама не своя последние дни. Он так и не появился?

— Нет, — тихо отвечаю я и вздыхаю.

После той ночи Артём исчез, а я никак не могу с ним связаться. Как будто все было не со мной или я себе нафантазировала.

Мы спускаемся по ступеням университета, Ника болтает о чем-то, кажется, про стипендию, но я снова ее не слушаю. Мои мысли, как всегда в последнее время, далеко отсюда. Где-то между мельницей, старым фото и взглядом, который все еще жжет меня изнутри.

— Ань, ты вообще со мной?

— А? Что?

— Ты точно не робот? — фыркает она и пихает меня плечом.

И тут перед нами вдруг вырастает незнакомый парень. Высокий, худощавый, в оливковой куртке и рюкзаком-коробом за спиной. Лицо спокойное, но глаза слишком внимательные. Он смотрит прямо на меня.

— Вы Аня Ермолова?

Я замираю. Ника делает полшага вперед, будто на случай, если надо будет дать в челюсть.

— Да-а-а, — произношу тихо.

Парень молча расстегивает рюкзак и достает горшок с живыми цветами.

— Это вам.

Я моргаю. Раз. Два. Три.

— Мне?

Парень ничего не объясняет, просто вручает мне тяжелый горшок.

— От кого? — быстрее меня спрашивает Ника, сузив глаза. — Что это за флористическая подстава?

Но парень ничего не отвечает, а поворачивается и спокойно уходит по тропинке к парковке. И исчезает.

— Цветы в горшках?! Дожили, — Ника разводит руками.

Я смотрю вниз. Цветы действительно настоящие: синие, фиолетовые, бархатные лепестки с тонкой желтой сердцевиной. Они слегка дрожат от ветра.

— Это…, — шепчу я и с трудом сглатываю, — Анютины глазки.

— Что? — переспрашивает Ника, а потом тут же выдает: — Серьезно? Цветы, конечно, симпотные, но название… Только вдумайся. Анютины. Глазки.

Она морщит нос, как будто ей вручили куклу из фильма ужасов.

— Бррр.

Эти глаза… лепестки… они смотрят на меня. И я не знаю, то ли это знак, то ли предупреждение.

Мы с Никой идем к ее машине. Я все еще держу в руках цветочный горшок, аккуратно прижимая его к груди, как будто это не просто анютины глазки, а что-то гораздо большее. Может быть, и правда большее.

— Хочешь, мы пересадим их у меня на балконе? — предлагает Ника, открывая дверь машины. — Им там и воздух, и…

— Нет, — перебиваю я. — Пусть пока побудут со мной.

— Как скажешь. Только не разговаривай с ними, ладно? — она усмехается, но я не смеюсь.

В этот момент кто-то резко врезается в меня сбоку.

— Эй! — я вцепляюсь в горшок, чуть не уронив его. Цветы вздрагивают. Земля с краев осыпается на кардиган. — Осторожнее!

Парень в капюшоне не оборачивается. Просто идет дальше, будто ничего не случилось. Не извинился, не замедлил шаг. Словно я для него пустота.

— Придурок, — бурчит Ника. — Ты в порядке?

Я молча киваю, отряхиваю землю с груди.

У подъезда Ника прощается недовольно:

— Ты точно не хочешь, чтобы я осталась? У тебя один такой стремный день за другим.

— Нет, все хорошо, честно. Мне просто надо подумать.

— Ань, — она хочет сказать еще что-то, но передумывает, — ты мне позвони, если что.

Я поднимаюсь домой. В квартире никого нет. Мама на работе, папа до сих пор в командировке. Мой единственный спутник сейчас — это горшок с анютиными глазками.

Прохожу в комнату, ставлю его на подоконник, рядом с кисточками и закрытым планшетом. Снимаю кардиган, бросаю на кровать и слышу странный стук.

Глухой, как будто что-то ударилось о деревянную ножку кровати изнутри ткани.

Я оборачиваюсь и медленно подхожу к кровати, трогаю кардиган. Шарю по карману и вытаскиваю… телефон.

Не мой.

Черный, старенький, с поцарапанным экраном и отсутствующей задней крышкой. Я не помню, чтобы он у меня был.