Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

Глядит: ни дома, ни огня,

Тьма да метель со всех сторон.

В дорогу он зовет меня.

Торопит, бубенцом звеня.

В ответ – лишь ветра шепоток

Да мягких хлопьев толкотня.

Лес чуден, темен и глубок.

Но предо мной поставлен срок;

И до ночлега путь далек,

И до ночлега путь далек.

«Out, out…»

Гудела циркулярная пила

Среди двора, визгливо дребезжала,

Пахучие роняя чурбаки

И рассыпая вороха опилок.

А стоило глаза поднять – вдали

Виднелись горы, пять высоких гребней —

Там, где садилось солнце над Вермонтом.

Пила то дребезжала, напрягаясь,

То выла и гудела вхолостую.

Все было как всегда. И день кончался.

Ну что бы им не пошабашить раньше,

Обрадовав мальчишку, – для него

Свободных полчаса немало значат!

Пришла его сестра позвать мужчин:

«Пора на ужин». В этот миг пила,

Как будто бы поняв, что значит «ужин»,

Рванулась и впилась мальчишке в руку

Или он сам махнул рукой неловко —

Никто не видел толком. Но рука!

Он даже сгоряча не закричал,

Но повернулся, жалко улыбаясь

И руку вверх подняв – как бы в мольбе

Или чтоб жизнь не расплескать. И тут

Он понял (он ведь был не так уж мал,

Чтоб этого не осознать, подросток,

Работавший за взрослого) – он понял,

Что все пропало. «Ты скажи, сестра,

Скажи, чтоб руку мне не отрезали!»

Да там уже и не было руки.

Врач усыпил его эфирной маской.

Он булькнул как-то странно и затих.

Считавший пульс внезапно испугался.

Не может быть. Но… стали слушать сердце.

Слабей – слабей – еще слабей – и всё.

Что тут поделаешь? Умерший умер,

Живые снова занялись – кто чем.

Огонь и лед

Замерзнет мир или сгорит —

Два мнения у мудрецов.

Не знаю, что мне больше льстит.

Я бы избрал в конце концов,

Скорее, огненный финал.

Но если льдом захочет Бог

Закончить – кто бы возражал?

Огонь хорош,

И лед неплох.

Хохлатка-лауреатка

Такой бы курочке отличной

Блистать на выставке столичной!

На окружной она была —

И все призы там забрала.

Своею белизною гладкой,

И красотою, и повадкой —

От гребешка до коготков —

Она пленяла знатоков.

Да вы, наверное, слыхали:

Ее там образцом признали,

Единственным на целый свет.

Ну хоть рисуй с нее портрет!

Вот, после славы и шумихи,

Вернувшись в свой курятник тихий,

Она поклоны бьет пшену

И не торопится ко сну.

Смеркается. Ее хозяин,

С утра забеган и замаян,

Один, с пустым ведром в руке,

Задумался невдалеке.

Он, прислоняясь к стенке грязной,

Стремится вдаль мечтою праздной.

В нем, как зарница сквозь туман,

Селекционный брезжит план.

Он верит в птичью королеву.

Он видит в ней праматерь Еву,

Чей новый, образцовый род

Мир унаследовать придет.

У ней здоровые привычки:

Шесть дней она кладет яички —

По штуке в день, а на седьмой

Берет законный выходной.

Ее яйцо узнать несложно:

Оно защищено надежной

Весьма округлой и тупой

Коричневою скорлупой.

Ее сомненья не смущают,

Она свой ужин поглощает,

На человека не взглянув,

И сыто чистит сонный клюв.

У патентованной поилки

Пошарит, разгребет опилки

И камешек блестящий съест.

Теперь попить – и на насест.

Насест – предел ее полета.

Осталось растолкать кого-то

И с той, и с этой стороны,

На то и крылья ей даны.

Темно. В окошки снег стучится.

А здесь – что может здесь случиться?

Проквохчет кто-нибудь со сна,

И вновь покой и тишина.

Курятник неказист снаружи,

Но он заслон ветрам и стуже,

Благоразумия оплот,

И – перспективу он дает.

Один

Весь мир, казалось, вымер или спал;

Кричи иль не кричи – не добудиться.

Лишь из-за озера, с лесистых скал,

Взлетало эхо, как шальная птица.

Он требовал у ветра, у реки,

У валунов, столпившихся сурово,

Не отголоска собственной тоски,

А встречного участия живого.

Но тщетны были и мольба, и зов,

Когда внезапно там, на дальнем склоне,

Раздался торопливый треск кустов

И кто-то с ходу, словно от погони

Спасаясь, бросился с размаху вплавь —

И постепенно с плеском и сопеньем

Стал приближаться, оказавшись въявь

Не человеком, а большим оленем,

Что встал из озера, в ручьях воды,

Взошел на камни, мокрый и блестящий,

И, оставляя темные следы,

Вломился снова в лес – и скрылся в чаще.

Важная крапинка

Я б эту крапинку и не заметил,

Не будь бумажный лист так ярко светел.

Она ползла куда-то поперек

Еще местами не просохших строк.

Уж я перо занес без размышленья —

Пресечь загадочное шевеленье!

Но, приглядевшись, понял: предо мной

Не просто крохотная шелушинка,

Колеблемая выдохом пушинка, —

Нет, эта крапинка была живой.

Она помедлила настороженно,

Вильнула – и пустилась наутек;

На берегу чернильного затона

Понюхала – иль отпила глоток —

И опрометью бросилась обратно,

Дрожа от ужаса! Невероятно,

Но факт – ей не хотелось умирать,

Как всякому из мыслящих созданий;

Она бежала, падала, ползла —

И