Владимир Высоцкий - Владимир Семенович Высоцкий

Только кашлем сильный страх наводил, —

А тем временем зверюга ужасный

Коих ел, а коих в лес волочил.

И король тотчас издал три декрета:

«Зверя надо одолеть наконец!

Вот кто отчается на это, на это,

Тот принцессу поведет под венец».

А в отчаявшемся том государстве —

Как войдешь, так прямо наискосок —

В бесшабашной жил тоске и гусарстве

Бывший лучший, но опальный стрелок.

На полу лежали люди и шкуры,

Пели песни, пили мёды — и тут

Протрубили во дворе трубадуры.

Хвать стрелка — и во дворец волокут.

И король ему прокашлял: «Не буду

Я читать тебе морали, юнец, —

Но если завтра победишь чуду-юду,

То принцессу поведешь под венец».

А стрелок: «Да это что за награда?!

Мне бы — выкатить портвейну бадью!»

Мол. принцессу мне и даром не надо, —

Чуду-юду я и так победю!

А король: «Возьмешь принцессу— и точка!

А не то тебя раз-два — ив тюрьму!

Ведь это все же королевская дочка!..»

А стрелок: «Ну хоть убей — не возьму!»

И пока король с им так препирался,

Съел уже почти всех женщин и кур

И возле самого дворца ошивался

Этот самый то ли бык, то ли тур.

Делать нечего — портвейн он отспорил, —

Чуду-юду уложил — и убег…

Вот так принцессу с королем опозорил

Бывший лучший, но опальный стрелок.

1966

* * *

Один музыкант объяснил

мне пространно,

Что будто гитара свой век отжила, —

Заменят гитару электроорганы.

Электророяль и электропила…

Гитара опять

Не хочет молчать —

Поет ночами лунными,

Как в юность мою.

Своими семью

Серебряными струнами!..

Я слышал вчера — кто-то пел на бульваре:

Был голос уверен, был голос красив. —

Но кажется мне — надоело гитаре

Звенеть под его залихватский мотив.

И все же опять

Не хочет молчать —

Поет ночами лунными.

Как в юность мою,

Своими семью

Серебряными струнами!..

Электророяль мне, конечно, не пара —

Другие появятся с песней другой, —

Но кажется мне — не уйдем мы с гитарой

В заслуженный и нежеланный покой.

Гитара опять

Не хочет молчать —

Поет ночами лунными,

Как в юность мою,

Своими семью

Серебряными струнами!..

1966

* * *

А люди всё роптали и роптали

А люди справедливости хотят:

«Мы в очереди первыми стояли, —

А те, кто сзади нас, уже едят!»

Им объяснили, чтобы не ругаться:

«Мы просим вас, уйдите, дорогие!

Те, кто едят, — ведь это иностранцы,

А вы, прошу прощенья, кто такие?»

Но люди всё роптали и роптали,

Но люди справедливости хотят:

«Мы в очереди первыми стояли, —

А те, кто сзади нас, уже едят!»

Им снова объяснил администратор:

«Я вас прошу, уйдите, дорогие!

Те, кто едят, — ведь это ж делегаты,

А вы, прошу прощенья, кто такие?»

Но люди всё роптали и роптали,

Но люди справедливости хотят:

«Мы в очереди первыми стояли, —

А те, кто сзади нас, уже едят…»

1966

Скалолазка

Я спросил тебя: «Зачем идете в гору вы? —

А ты к вершине шла, а ты рвалася в бой. —

Ведь Эльбрус и с самолета видно здорово…»

Рассмеялась ты — и взяла с собой.

И с тех пор ты стала близкая и ласковая.

Альпинистка моя, скалолазка моя, —

Первый раз меня из трещины вытаскивая.

Улыбалась ты, скалолазка моя!

А потом за эти проклятые трещины.

Когда ужин твой я нахваливал.

Получил я две короткие затрещины —

Но не обиделся, а приговаривал:

«Ох, какая же ты близкая и ласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя!..»

Каждый раз меня по трещинам выискивая,

Ты бранила меня, альпинистка моя!

А потом на каждом нашем восхождении —

Ну почему ты ко мне недоверчивая?! —

Страховала ты меня с наслаждением.

Альпинистка моя гуттаперчевая!

Ох, какая ж ты не близкая, не ласковая,

Альпинистка моя, скалолазка моя!

Каждый раз меня из пропасти вытаскивая.

Ты ругала меня, скалолазка моя.

За тобой тянулся из последней силы я —

До тебя уже мне рукой подать, —

Вот долезу и скажу: «Довольно, милая!»

Туг сорвался вниз, но успел сказать:

«Ох, какая же ты близкая и ласковая.

Альпинистка моя скалоласковая!..»

Мы теперь с тобою одной веревкой

связаны —

Стали оба мы скалолазами!

1966

* * *

Свои обиды каждый человек —

Проходит время — и забывает.

А моя печаль — как вечный снег:

Не тает, не тает.

Не тает она и летом

В полуденный зной, —

И знаю я: печаль-тоску мне эту

Век носить с собой.

1966

Она была в Париже

Наверно я погиб: глаза закрою — вижу.

Наверно, я погиб: робею, а потом —

Куда мне до нее —