Измена. Сказка (не) о любви - Аня Вьёри

– Ну ты поезжай. – киваю я с готовностью. – Раз нужно, – пожимаю плечами.

– Таша… – напрягается. – А ты?

– А мне надо репортаж к субботе подготовить, и верстку, и вообще, – я беззаботно тараторю, но не могу не видеть, как сжимаются его губы, как темнеет его взгляд.

– Ты хочешь сказать?.. – он не заканчивает, предоставляет право сказать мне.

– Я не поеду, Антон. Я не хочу возвращаться.

Возвращаться туда, где я была безмолвной вещью, деталью интерьера.

– А вот это все, – его дыхание срывается, он закипает.

– А это все, – пожимаю плечами, – ничего не значит, – я держусь из последних сил. – Как ты там говорил? Просто снять напряжение. Иногда надо, знаешь ли.

Глава 17

Он замирает на секунду, его глаза расширяются, он резко замахивается, а дальше я слышу только звонкое: “Дзи-инь!”

Чашка, которую он держал в руках, чайными и фарфоровыми брызгами разлетается по кухне. Антон с рыком залетает в комнату, подхватывает свой пиджак и выскакивает в коридор. Дальше хлопает дверь. Очень громко хлопает. А я остаюсь посреди кухни оглушенная. Тихо присаживаюсь, машинально пытаюсь собрать осколки, в какой-то момент замираю и начинаю скулить. Так было нельзя. По-другому я не могла.

Пятница. 6 июня. где-то ночью.

Сейчас я совершенно точно понимаю, что сплю. Я сплю, и мне снится наша с Антоном свадьба. Мы стоим в зале ресторана, украшенном розовыми цветами и белым атласом. Оформлением занималась мать Антона. На мой вкус, излишне помпезно, но красиво. Муж ведет меня к столу, люди вокруг аплодируют, свистят, кричат поздравления. Кто-то несмело выкрикивает “Горько”, остальные подхватывают, и вот уже вся толпа, словно по команде невидимого дирижера, скандирует: “Горько! Горько!”

Счастливый Антон поворачивается и целует меня. Нежно и страстно одновременно! Он сжимает мои губы своими, дразнит кончиком своего языка мой, не вторгается, но зовет, приглашает, обещая неземное блаженство.

Я счастливая! Ноги подкашиваются от нахлынувшего ощущения счастья и возбуждения. Антон наконец отрывается от меня. Его глаза сияют лукавым восторгом, и тут подходит официант с подносом. Шампанское для молодых. Только со стороны Антона почему-то не бокал, а чашка. Чашка с чаем. Он на секунду замирает, непонимающе смотрит на меня. Потом ее взгляд темнеет. Антон сжимает губы, берет чашку и, не поднося ее ко рту, с размаха кидает об пол.

Дзи-инь! Фарфор, смешанный с бурой жидкостью, брызгами разлетается по залу. А вокруг гробовая тишина. Это все. Я просыпаюсь с четким пониманием, что это все. Конец.

Я плачу.

Понедельник. 9 июня. 11.00

– Давай мы перейдем на еженедельный гороскоп, по воскресеньям, – тараторит Светлана Михайловна. – Только ты тогда их составляй объемнее, насыщеннее. Все же есть читатели, которые их любят, – она закатывает глаза к потолку.

Я молча киваю. Она редактор, ей виднее. С каждым днем все больше убеждаюсь, что наша выпускающий – большой профессионал. И, по сути, журнал только на ней и держится.

– “Сказки” твои давай пускать по пятницам…

Пилотная, про земского доктора, уже вышла. И вроде как нашла отклик у публики. Ко мне даже пришли с местного канала и попросили разрешения выпустить это материал “бантиком” в воскресенье. Главред разрешил, только со ссылкой на наше издание. Мое имя, конечно, не прозвучало, но ладно. Пока пусть так.

– Степаныч хотел отзывы читателей, – хмурится Светлана Михайловна. – Почту ж ты разбираешь? Чего там нам пишут? Только сначала мне покажи!

Я киваю. Уж не знаю, чем я заслужила покровительство этой мудрой женщины, но она явно знает, что делает. После звонка с телевидения Крыса меня видеть не может. Сейчас на летучке, скривившись, обозвала меня Царевной Несмеяной. Вроде как за наряды. И за то, что невеселая с утра. Коза драная.

– Давай, – Светлана Михайловна возвращает мне макет, сворачивает на мониторе мой разворот, – иди доделывай. И подборку писем мне до обеда!

Улыбаюсь, почти по-военному рапортую: “Есть!” — и возвращаюсь к своему столу.

– Ну что, Царевна, – расплывается в довольной улыбке Сашка, – по кофейку?

Ну вот… И прозвище прилипло.

– Пойдем, – вздыхаю. – Только недолго, – поднимаю распечатки с макетами. – Работы до черта!

– Так это ж радоваться надо, а не грустить! – восклицает Сашка, подскакивая со своего места.

– Я радуюсь, – стараюсь сделать лицо довольным. – Очень!

– Ну да, – понизив голос, протягивает мне первый стакан коллега. – Че случилось? Рассказывай…

– Да нет, – качаю головой, – ничего… так… – отпиваю глоток обжигающего горького напитка. – С близким человеком поругалась, – отвожу глаза.

– Сильно? – сочувственно спрашивает Сашка.

– Наверное, совсем, – почти шепотом выдаю я.

Сашка замирает со стаканом в руке и вдруг совершенно другим тоном произносит:

– Так это же к лучшему! Все, кто не с нами, те… – он задумывается, продолжение не совсем подходит моменту. – Идут лесом! – заканчивает веселым голосом. – А мы можем сходить в кино! Хочешь?

– Нет, Саш, – качаю головой с улыбкой, – не хочу.

– Ну тогда просто в парк погулять! – бодрым тоном продолжает он.

Я вспоминаю нашу с Антоном недавнюю прогулку, и горло перехватывает комок. Сказать ничего не могу, просто так же с улыбкой качаю головой. Нет. Не хочу.

– Ну ладно! – отмахивается Сашка. – Все лето впереди.

– Наташенька! – вдруг слышу голос главреда, оборачиваюсь. – Зайдите ко мне в кабинет!

– Да, Илья Степанович, конечно, – киваю, ставлю стакан на свой стол, подхватываю ежедневник.

Вообще, вне летучки главред с нами общается крайне редко. Со всеми вопросами ходим к выпускающему. Поэтому коллеги на меня смотрят удивленно и взволнованно. Все, кроме Крысы. Та выглядит довольной.

– У меня для вас редакционное задание, – выдает главред, едва я закрываю за собой дверь. – Вы хорошо себя показали, поэтому я уверен, что вы справитесь, – он почему-то не смотрит мне в глаза. – Нужно взять интервью у одного из владельцев местной птицефабрики, – Илья Степанович роется в каких-то бумажках. – Он очень важный человек в городе, так что это будет почти то же, что ваши “Сказки”...

– Эта та самая птицефабрика, с