Набоков: рисунок судьбы - Эстер Годинер

однофамильца Чернышевских; однако «опыт горя» у них получился разный: исчезнувший в одичавшей России глава семейства Годуновых-Чердынцевых

оставил после себя бесценные научные труды и вдову с сыном, унаследовав-шим от отца, в своей, литературной ипостаси, творческий дар, и несмотря на

все перенесённые потери, сохранивший способность к самореализации.

Семье Чернышевских пришлось пожинать плоды разрушительных социальных и ментальных тенденций, восходящих к «новым людям» 1860-х, по

«учебнику жизни» «Что делать?» освоивших извращённую систему ценностей.

Впоследствии, в провоцирующих условиях эмиграции, это привело к гибели

сбитого с толку Яши, и к безумию – его отца, в больнице изобретающего защитные средства от призраков самоубийц. Трагический тупик Чернышевских

и неистребимая творческая жизнеспособность Годуновых-Чердынцевых, – такова, во всяком случае, возможная трактовка короллария.

Тогда же, за три дня до отъезда матери, возвращаясь с ней с литературного вечера, «Фёдор Константинович с тяжёлым отвращением думал о стихах, по

сей день им написанных, о словах-щелях, об утечке поэзии, и в то же время с

какой-то радостной, гордой энергией, со страстным нетерпением уже искал

создания чего-то нового, ещё неизвестного, настоящего, полностью отвечающего дару, который он как бремя чувствовал в себе».3 Это новое уже давало о

себе знать, оно уже шло ему навстречу: накануне отъезда Елизаветы Павловны, вечером, когда она штопала его бедные вещи, Фёдор читал «Анджело» и

«Путешествие в Арзрум» и находил в некоторых страницах «особенное

наслаждение», ранее, в юности, ему недоступное: «”Граница имела для меня

что-то таинственное; с детских лет путешествия были моей любимой мечтой”, как вдруг его что-то сильно и сладко кольнуло».1 И, как нельзя кстати, «в ту же

минуту», мать, всегда безошибочно чувствовавшая сына, сказала: «Что я сейчас

вспомнила!», – и тотчас последовали счастливые воспоминания об отце и бабочках («Что это было!»), такие в высшей степени уместные, так соотносящиеся

с «кольнувшим» Фёдора. Поэтому, проводив мать, он уже был мучим мыслью, что не сказал ей чего-то самого главного. В смутном состоянии вернувшись домой, к чтению: «Жатва струилась, ожидая серпа», – он опять ощутил этот «божественный укол!»,2 подсознательный предвестник этого самого «главного».

Так посвящает нас повествователь в самые тайны зарождения нового творческо-3 Там же. С. 251.

1 Там же. С. 251-252.

2 Там же. С. 253.

365

го импульса, и только теперь мы начинаем понимать, к какому «сложному, счастливому, набожному труду, занимавшему его вот уже около года», сбегал в

начале этой главы, десятью страницами раньше, необязательный учитель от

безнадёжных учеников.

«Так он вслушивался в чистейший звук пушкинского камертона – и уже

знал, чего именно этот звук от него требует», – о чём Фёдор и написал матери

«про то, что замыслил, что замыслить ему помог прозрачный ритм “Арзрума”, и

она отвечала так, будто уже знала об этом».3 Герой писателя Сирина «питался

Пушкиным, вдыхал Пушкина, – у пушкинского читателя увеличиваются лёгкие в

объёме»4 – весной 1927-го романного года, когда не совсем ещё истаяли надежды

на возвращение в Россию. Самому же его сочинителю пришлось искать в Пушкине поддержку куда как в более лихие времена – в Германии, при Гитлере, и под

стенания поэтов и критиков «парижской ноты», Пушкина отпевавших, и ему же, не по адресу, слепо мстивших за переносимые ими тяготы, в которых если кто и

был повинен, то не он, а восприемники сомнительного наследия Чернышевского, чей след имелся и в мировоззрении хулителей Пушкина по рецептам адептов

«Чисел».

Автор не снисходит до прямой полемики с ними – ей здесь не место, она

бы только осквернила самоё атмосферу повествования, посвящённого заданной

в ней двойной и сакральной теме: Пушкина и отца. Однако сам по себе припод-нятый тон рассказчика – «от задуманного труда веяло счастьем», «у пушкинского читателя увеличиваются лёгкие в объёме», – наступательный его характер –

«Закаляя мускулы музы, он, как с железной палкой, ходил на прогулку с целыми

страницами “Пугачёва”, выученными наизусть», – передача «состояния чувств и

«Пушкин входил в его кровь. С голосом Пушкина сливался голос отца».5 Эта

краткая, в двух лаконичных фразах констатация завершает описание первой,

«пушкинской» волны вдохновения: от начального симптома «что-то сильно и

сладко кольнуло», за три страницы текста и полгода романного времени, нарастающего до апогея «в неясных видениях первосонья». И тут же, без перерыва, вдогонку, автор обрушивает на читателя новую мощную волну, на

этот раз присовокупив к уже, казалось бы, предельному воодушевлению, ещё

и «голос отца». Теперь, через полгода усиленного тренажа на пушкинском

треке, Фёдор «без отдыха, с упоением ... по-настоящему готовился к работе, собирал материалы, читал до рассвета, изучал карты, писал письма, видался с

нужными людьми. От прозы Пушкина он перешёл к его жизни, так что вначале ритм пушкинского века мешался с ритмом жизни отца».1

3 Там же.

4 Там же. С. 254.

5 Там же. С. 255.

1 Там же.

366

Перед нами, таким образом, предстаёт своего рода отчёт о проделанной

работе, и намечаются более или менее ясные её перспективы. Похоже, Фёдор