Набоков: рисунок судьбы - Эстер Годинер

Эта навязчивая идея не была для писателя Сирина новой – он делился ею со

слушателями ещё в докладе о Пушкине, прочитанном в Берлине 6 июня 1931

года: «И снова возвращается мысль к погибельной его судьбе, к быстротечно-сти его жизни, и хочется предаться пустой грёзе, – что было бы, если бы… Что

было бы, если бы и эта дуэль … окончилась благополучно? Можем ли мы

представить себе Пушкина седым … старого Пушкина, дряхлого Пушкина.

Что ждёт его на склоне лет, – мрачные тени бесталанных Писаревых и Чернышевских, или, быть может, прекрасная дружба с Толстым, с Тургеневым?

Но есть что-то соблазнительное и кощунственное в таком гадании…».2

Симптоматично, что сразу после слов Сухощокова «седой Пушкин …

быстро вышел из ложи» – следует абзац, начинающийся фразой: «Сухощоков

напрасно рисует моего деда пустоголовым удальцом».3 Это Фёдор, – вместо с

нетерпением ожидаемого от него читателем комментария по поводу только

что им прочитанной удивительной фантазии мемуариста, – вместо этого он

сходу ринулся опровергать Сухощокова, обвиняя его в порче репутации деда, и срочно озаботился обеспечить ему алиби, дабы не подумали, что Кирилл

Ильич каким-то образом дискредитирован, оказавшись лёгкой добычей розыг-рыша легкомысленной петербургской молодёжи. Обрисовав, в абзаце на целую страницу, дальнейшую, во всех отношениях достойную жизнь и карьеру

деда, повествователь, таким образом, защитил честь семьи и представил жизнеописание своего предка достойным мостом в переходе к началу изложения

биографии отца. Так Набоков нашёл способ, с одной стороны, донести до читателя накипевшее в нём о Пушкине, а с другой – дистанцироваться от упрёков в

чрезмерном пристрастии к «пустым грёзам» и мистификациям на грани буффона-ды, переадресовав их вымышленному персонажу (и даже деда героя, приобщён-ного к этой истории, на всякий случай оградив от какой бы то ни было за неё ответственности).

«Набоков, – пишет Бойд, – хотел (и это было одним из самых заветных

его желаний) отдать дань любви своему необыкновенному отцу, не вторгаясь

при этом в собственную личную жизнь. Он нашёл следующее решение: пусть

Фёдор напишет воспоминания о своём отце, таком же незаурядном и смелом

1 Набоков В. Дар. С. 258.

2 Цит. по: Долинин А. Комментарий… С. 171.

3 Набоков В. Дар. С. 258.

369

человеке, как Владимир Дмитриевич, – кстати, Елена Ивановна позднее при-знается сыну, что Годунов на удивление точно уловил каждую чёрточку в характере её мужа, – но снискавшем известность не как государственный деятель и публицист, а как лепидоптеролог и исследователь Средней Азии».1

Начав с развёрнутой энциклопедической справки: «Она ещё не поёт, но живой

голос я в ней уже слышу»,2 – Фёдор в день рождения отца, 8 июля, пишет

письмо матери с просьбой написать «что-нибудь о нём и о себе», и приводит

большой отрывок из её ответного письма.3 Так мы узнаём, каково быть женой

знаменитого учёного и путешественника: «…мне тогда казалось иногда, что я

несчастна, но теперь я знаю, что я была всегда счастлива, что это несчастие

было одной из красок счастья».4 Зина Мерц, на предпоследней странице романа, предвидит то же самое в её будущей жизни с Фёдором, сыном своего отца, будущим знаменитым писателем: «Знаешь, временами я, вероятно, буду дико

несчастна с тобой. Но в общем-то мне всё равно, иду на это».5

В детстве Фёдор «переживал все путешествия отца, точно их сам совершал»; он вспоминает «блаженство наших прогулок … какой поистине вол-шебный мир открывался в его уроках!», – когда отец учил его видеть природу

так, словно она «придумана забавником-живописцем как раз ради умных глаз

человека».6 Теперь же сам Фёдор-повествователь самозабвенно обрушивает на

читателя поток энтомологической информации, нимало не заботясь, подхватит

ли этот поток несведущего в лепидоптере читателя, удержит ли его на плаву

или начнёт топить, побуждая тонущего раздражённо перелистывать ненужные

ему страницы, – но нет, спонтанной, напирающей силой этого текста, перена-сыщенного специальной, но почему-то невероятно увлекательной, ювелирно-тонкой игрой, – бессильного, беспомощного читателя этот поток невольно

подхватывает и уносит, мгновенно заражая захватывающим интересом к чуде-сам окружающего нас мира и страницами удерживая его в плену казалось бы

сугубо профессионального, энтомологического энтузиазма. Впрочем, здесь

стоит припомнить Фёдору его же признание, что в юности он целые страницы

пропускал иногда в «Арзруме», и только в последнее время именно в них

научился находить особенное наслаждение.1 Из этого следует, что – сознательно или нет, – но во всяком случае на практике, начинающий, молодой прозаик Фёдор Годунов-Чердынцев уже усвоил формулу своего кумира и учителя

1 ББ-РГ. С. 464.

2 Набоков В. Дар. С. 259-261.

3 Там же. С. 261-263.

4 Там же. С. 262.

5 Там же. С. 523.

6 Там же. С. 264, 267-268.

1 Там же. С. 251.

370

А.С. Пушкина: Творец должен быть верен только своей музе, а поймёт или не

поймёт его тот или иной читатель – забота суетная, вечности непричастная.

Первое на виду, огромное «профессиональное» обаяние отца, при всей его

яркой выраженности, отражает, однако, по мнению Фёдора, лишь часть его

неповторимого образа: «Его поимки, наблюдения, звук голоса в учёных словах,