Письма. Том первый - Томас Клейтон Вулф

чем покрывают сеном свинарники и коровники, – свиньи копались в грязи и хрюкали. Посреди грязной улицы люди набирали воду из колодца – эти колодцы так же хорошо знакомы в Венгрии, как тот странный [танец?] на картинах Петера Брейгеля – я имею в виду колесо на вершине столба. Колодец – это ведро, прикрепленное к длинному шесту, который качается вверх-вниз, как я полагаю, с помощью гирь и весов. Как я уже сказал, вернувшись в эту часть города, я потерял большую часть своей депрессии. Хотя на улицах была грязь, а гуси и свиньи крякали и хрюкали повсюду, маленькие белые домики с толстыми стенами и маленькими окнами, в которых собиралась влага, создавая тепло, и тростниковая крыша, а главное, как мне кажется, мягкий покров из сена над сараем и хлевом, закрывали ужасную пустоту равнины вокруг и придавали всему теплый вид. Они ютились здесь вместе со своими свиньями и гусями, но я чувствовал, что они, должно быть, получают огромное удовлетворение от тщательно продуманного ритуала и условностей своей жизни – насколько тщательно, я тогда не знал, да и сейчас не знаю до конца. Мой поезд в Будапешт – единственный до ночи – отправлялся в 14:30 – время было 13:30; я нашел турецкий шпиль церкви над домами и направился к нему, зная, что там находится площадь. Когда я снова оказался на площади, то увидел одно из самых необыкновенных зрелищ, которые я когда-либо видел, – оно и сейчас кажется мне таким же ярким, странным и удивительным, как и в тот момент, когда я его увидел. Когда я вышел из ресторана за час или около того до этого, площадь была пустынна. Теперь же она была заполнена сотнями людей – одни стояли, другие ходили взад-вперед. Сразу же бросалось мне в глаза, что эти люди не были смешаны в огромную толпу – они были разделены на группы и роты с военной формальностью – пылающие цвета и зрелищность, все полки, заставили меня вспомнить одну из старых картин о сражении, на которой вы видите роты, выстроенные в блоки на равнине за городом. Молодые мужчины группами по двадцать или тридцать человек расположились в разных местах вокруг площади; замужние женщины – в другом месте; мужчины постарше – еще в другом месте; а молодые девушки, сами по себе группами по двадцать или тридцать человек, маршировали туда-сюда, туда-сюда, вверх-вниз. Конечно, этот взрыв цвета, превративший тот серый день в праздник, исходил в основном от девушек. Я не могу дальше описывать костюмы – они были бесконечно разнообразны, – но единственной единой деталью были чудесные шали, которые они надевали поверх всего остального этого умопомрачительного действа. Эти шали были из какого-то нежного материала – вероятно, шелка – с самыми разнообразными узорами вокруг шеи. Затем они окаймлялись толстой каймой из шерстяных ниток – они были сплошного цвета и были либо ярко-желтыми, либо малиновыми, либо красными. Любопытно, что группы с красным и так далее, казалось, держались вместе. Что касается остального – ты можешь понять это лучше, чем я – длинные плиссированные юбки, покрытые странными узорами – юбки представляют собой одну густую массу оборок, и когда девушки ходят, юбки раздуваются и расходятся, показывая дюймы толщины там, где их задирают ноги. Поверх этого они надевают фартук – похожий, если не точно такой же, как у юношей, мне сказали, что фартук на юноше – признак холостяцкой жизни. Фартук черный или синий, но через него проходит полоса вышитых цветов и листьев, которая иногда превышает половину его длины. Когда девушки поднимаются и спускаются группами, молодые люди стоят вместе или идут колоннами по двое – все они ухмыляются и хихикают между собой, но в остальном ведут себя так, словно других здесь нет. Мне это не показалось смешным. Мне не показалось это наивным и восхитительно детским. Я испытывал чувство ужасного отвращения и омерзения к этому изощренному и злому ритуалу. Эти огромные складки, рюши и шали, скрывавшие телесные линии девушек, были лишь пеной для злобного любопытства молодых людей, чьи разговоры – я готов поспорить, ведь я сам родился в деревне, – были в основном о груди и блуде. Огромные сексуальные ритуалы общества ослаблены и рассеяны в больших городах, потому что они существуют в основном под пристальным наблюдением. А в деревне они всесильны по этой причине – если ты попытаешься нарушить обычай, то, скорее всего, разобьешь и свое сердце. Именно по этой причине я верю в города больше, чем в деревни, – мне кажется, в них больше добра, больше жизни и больше духовной свободы. Я достаточно прост, чтобы понять деревню – именно это я почувствовал в Мезё-Кёвесде на днях – в этом была злая и варварская сложность, которую я ненавидел. Я понял, что это одна из самых замечательных вещей, которые я когда-либо видел. Удивление вызывает не сама по себе странная вещь, а прикосновение привычного к странному – вот что делает его странным. Все то время, пока я ощущал странность этого парада на днях, меня просто колотило от его фундаментального сходства со всей деревенской жизнью. Когда я учился в колледже на Юге, молодые люди по воскресеньям ходили в соседний город – в город, где было две или три школы для девочек. Молодые люди выстраивались группами у церкви, где учились девушки, и ждали, пока они выйдут. Затем они переговаривались между собой, как и девушки. Но девушки молчали. Позже в течение дня или вечером, возможно, они отправлялись ухаживать за ними. И в Эшвилле, и во всех американских маленьких городках молодые парни выстраиваются в очередь перед аптекой или почтой и смотрят на проходящих мимо девушек. Я смотрел на этот парад в Мезё-Кёвесде столько, сколько осмеливался, – никогда не забуду эти кварталы и роты, с девственницами, марширующими вверх и вниз с ритмично развевающимися юбками. Конечно, я гармонировал с этой сценой примерно так же, как китаец на собрании Ку-клукс-клана, и на меня бросали много недружелюбных взглядов; но мое любопытство было сильнее скромности и хороших манер – я принимал все это с замиранием сердца. Потом мне пришлось бежать на поезд, и я сел в него, проспав, как мог, большую часть пути через эту унылую затхлую равнину на жесткой скамье вагона третьего класса. Я вернулся в Будапешт чуть позже 16 часов, но уже наступила темнота; улицы кишели беспорядочными шумными толпами, в одном месте они дрались, чтобы попасть в кино, где играл Чарли Чаплин; в другом – перекрывали движение перед редакцией