«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Вчера ко мне приехал Кугель из Сочи, провели с ним вместе чудный день. Так радостно и странно было мне ходить с ним под чудным южным небом по берегу моря, – ведь 12 лет с ним связывались самые тяжелые и трудные мысли, его лагерная жизнь, и думал ли я, что будем мы с ним гулять в Гаграх. Он поправился, но руки у него по-прежнему сильно дрожат.

7-го я много ходил по городу, легковые машины, украшенные портретами Ленина и Сталина, гирляндами цветов, разноцветными детскими шариками, с невероятной скоростью мчались по улицам – туда и обратно – от площади к базару, от базара к площади. Водители были одеты в ослепительно прекрасные костюмы. Собаки с лаем носились по тротуарам. Было много пьяных, но все были веселы и пьяны безобидно.

Вечером в доме творчества был торжественный ужин, он принес мне неожиданно кое-какие неприятные ощущения, но в общем обошлось. Речь идет о смешных страстях, внезапно вспыхнувших при застольных тостах между моими выдвигателями-энтузиастами и задвигателями. Но все обошлось вполне благополучно.

Нога у меня после длительной прогулки снова разболелась и немного опухла. Но сейчас она пришла в норму.

Читаю я мало, не работаю – гуляю, купаюсь, хожу на базар.

Чувствую, что такая жизнь полезна для здоровья, но полезно ли быть мне здоровым?

Катюша, милая моя, письма от тебя еще нет, но я еще не волнуюсь, срок не вышел для его прихода. Я уж писал тебе, что письма сюда приходят на шестой-седьмой день.

Катались мы вчера с Кугелем на катере, и так остро вспомнились наши московские прогулки на речном трамвае, так сильно, томительно захотелось, чтобы мы были вместе, глядели бы на эту черно-синюю воду, слушали крик чаек.

Милая моя, хорошая моя, пиши мне все о себе, целую тебя, хочу тебя видеть, Катюшенька.

Твой Вася.

Передай привет Наташе.

9 ноября

31

[12 ноября 1960, Гагры][1028]

Дорогая моя, хорошая Катюшенька!

Получил твое письмо, оно мне доставило большую радость. Пришло оно удивительно быстро, на третий день, – видимо, удачно проскочил самолет. Вообще же самолеты почти не ходят, публика по 2–3 дня сидит в Адлере, ждут у моря погоды и в конце концов едут поездом.

Милая моя, хорошая, тут по-прежнему теплая погода, нет дождей, ясное небо.

Срок моего пребывания истекает через 4 дня (если не продлевать путевку двенадцатидневную). Поскольку я до сих пор не получил из редакции «Знамени» никаких вестей, одно лишь мертвое молчание, я решил продлить свою путевку еще дней на 10. Поэтому ты мне пиши числа до 18–19-го (т. е. из Москвы 18–19-го). Если же меня внезапно вызовут, я тотчас дам тебе телеграмму.

Ох, Катюшенька, мое солнышко, и мне по несколько раз на день приходит мысль, – почему бы не приехать тебе, хоть на несколько деньков в эти благословенные края! Все думаю я о тебе, думаю о нас с тобой, моя хорошая, моя любимая.

Начала во мне расти тревога по поводу редакционных дел, первые дни совсем меня оставила, а сейчас гложет. Нелепое, странное это молчание, ведь ни гугу, а уж скоро полтора месяца, как отдал им книгу.

Когда я купаюсь, а на море волна, я сердито кричу тебе: «Не заплывай далеко, плыви к берегу!», и купальщики удивленно на меня поглядывают.

Катюшенька, вчера была тут экскурсия на озеро Рица. Посылаю тебе цветок, сорванный на крутом обрыве над самым озером. Озеро темно-зеленое. Катя, Катя моя милая, почему это диво – жаркое солнце, пестрая листва, зеленое озеро, заснеженные горы, все это я вижу без тебя? А какой там воздух – ясный, прохладный, чистый, как божья чистота.

Завтра приедет еще раз Кугель, проститься, проведет день-два в Гаграх и поедет в Москву поступать на службу.

Милая моя, хорошая, как хорошо, что ты есть у меня. Береги себя, Катюшенька. Напиши мне, как чувствуешь себя, болит ли голова?

А у меня нога почти не болит, но, представь, должно быть, от морской воды на руке опять началась экзема.

Катюшенька, неужели так долго не увидимся мы с тобой?

Целую тебя крепко, родная. Твой Вася.

Привет Наташе.

32

13–14 ноября [1960, Гагры]

13 ноября

Милая моя Катюша, вчера отправил тебе письмо, получил сегодня второе от тебя. Хорошая моя, милая моя, так радостно было читать его.

Я еще не продлевал путевки, хочу подождать до последнего дня, вдруг произойдут какие-нибудь катастрофы, и мне придется ринуться в Москву. Но мне кажется, что ничего не произойдет особого и что на дней 10 смогу остаться здесь.

Сегодня первый день без солнца, небо в облаках, накрапывает дождь, но и эта погода оказалась хороша: грустная, мягкая, теплая. Утром купался, вода чудесная. Море сегодня беспокойное, шумит сильно. Ночью просыпался, и море шумело. Снилось мне что-то мучительно-тревожное: мне нужно сказать тебе что-то необычайно важное, о какой-то опасности, а дозвониться до тебя по телефону не могу, все автоматы заняты либо испорчены – совсем какой-то московский сон, а снился он под шум моря. Боже, как было бы хорошо, легко, естественно, просто если б всегда, каждый день, каждый час мы могли бы с тобой говорить о том, что нужно, важно и не важно словами, взглядом, шепотом, кивком головы, движением руки, были бы всегда рядом, всегда вместе и не нужны б нам стали письма и телефоны. И так все трудно, и мы мечтаем с тобой о том, чтобы увидеться хоть на несколько дней, и робеем, что это слишком большое счастье…

Любимая моя, что-то стал я волноваться по поводу своих московских редакционных дел. И все же как правильно сделал, что уехал из Москвы, – эта пытка молчанием была бы в Москве куда чувствительней, а здесь она проходит легче. Да и моя тоска по тебе здесь легче, чем в Москве, когда дом твой рядом. Катюшенька моя.

Написал письмо Кларе с Витей, а Кате все еще не раскачался написать – сержусь на нее, не могу забыть разговор с ее мамой, разговор, в котором есть доля Катиного участия.

Целую тебя крепко-крепко, моя родная, моя милая, моя любимая.

Твой Вася.

14 ноября

Катюшенька, продлил сегодня путевку до 28-го, рассердился на то, что из Москвы ни одного звука, ни весточки из «Знамени» нет, и решил остаться еще на 12 дней, а т. к. срок первых 12 дней истекает 16-го, то взял до 28-го.

Столько меня