Земляки - Павел Александрович Гельбак

— Все зависит, Елена Антоновна, от того, какие мысли этими словами люди выражают, — закрыв глаза, Варейкис, медленно вспоминая, стал читать давным-давно услышанные литовские стихи:

Барин еще никогда с мечом в руке не рождался.

Из материнского чрева бедняк не являлся вовеки

С грабельным острым зубцом, с кривою сохою, с бороною.

Кажут великую спесь между нас именитые баре, —

Будто бы плавает жир поверх разогретой водицы.

А горемыка-бедняк, как снимет шапчонку худую,

Так, ослепленный, ее и роняет у печки холодной

Или же, стоя в углу, перед барином гнется в поклоне.

Эляна, подперев ладонью подбородок, не мигая, слушала гостя и, когда Варейкис умолк, поморщилась:

— Нет, вы невыносимы, Юозас. Даже стихи вы читаете о бедных и богатых. И в поэзии у вас, большевиков, воспевается классовая ненависть.

— Помилуйте, Эляна, какие уж тут большевики. Это же строки из поэмы Кристиёнаса Донелайтиса.

— Не знаю, не слышала. Как, вы сказали, зовут поэта?

— Кристиёнас Донелайтис — ксендз, первый литовский стихотворец.

— Не знаю, — повторила с вызовом хозяйка квартиры. — Мне больше нравятся стихи другого ксендза — Майрониса:

Светло, как светло! То надежды горят…

Любовь воспевать мне охота!

Весь мир я бы к сердцу прижал, и подряд

Я все целовал бы без счета.

Чаепитие затянулось далеко за полночь. Варейкис с восторгом слушал стихи, которые, как ему казалось, прекрасно читала хозяйка. Он был радостно возбужден, чувствовал себя блаженно, как человек, который в студеную осеннюю ночь неожиданно получил возможность отогреться у костра. Не хотелось уходить, но Елена Антоновна несколько раз украдкой зевнула, прикрыв ладошкой рот.

— Пора и честь знать, — неохотно поднялся из-за стола Варейкис.

— Боже, как хорошо, что мы встретились. Сегодня я словно побывала в моем любимом Вильно, посидела на берегу Вилии в Закретском парке.

— Если захотите совершить еще одно такое же путешествие в Литву, я к вашим услугам.

— Непременно. Заходите.

— Тогда до скорой встречи, — Варейкис неловко, как-то суетливо поцеловал руку Елены Антоновны.

Глава седьмая

ПОД КРАСНЫЕ ЗНАМЕНА

1

Едва часы на пожарной каланче пробили семь раз, как улицы Симбирска огласились криками юных продавцов газет:

— Приказ офицерам — встать под красные знамена. Сегодня, третьего июля, начинается мобилизация.

— На Украине восстание против кайзеровских войск.

— Кому «Известия»? Читайте приказ командарма. Кому «Известия»?

Дворники, поднимая пыль, лениво шаркали метлами по тротуарам. Высунувшись в открытые окна, через улицу переговаривались не успевшие еще причесаться женщины. С грохотом, дребезжа тащились с пристани подводы. Симбирск словно нехотя просыпался.

Гражина злилась на безучастно проходивших мимо ранних прохожих — домохозяек с пустыми корзинами, на торговок, несущих на базар свежие овощи и рыбу, биндюжников, погоняющих лошадей. Всем им, казалось, нет никакого дела до того, что происходит в мире, до восстания на Украине, боев против белочехов, мобилизации в Симбирске.

Чувствуя, что начинает першить в горле, девочка все же продолжала кричать:

— Покупайте «Известия»! Новости, последние новости!

Увидев идущих на базар барыньку с испуганными глазами и седого мужчину в потертом френче, сохранившем еще следы погон, Гражина озорно выкрикнула, по-своему прокомментировав приказ командарма Первой армии:

— Офицеры, которые сегодня не явятся в «Смольный», попадут под суд.

— Слышишь, Анатолий, — женщина схватила спутника за руку.

Мужчина протянул Гражине монету:

— Газету.

Чем ближе к базару, тем больше встречных, выше интерес к губернской газете. Уже не только «бывшие буржуи», как определила своих первых покупателей Гражина, но и обычные обыватели покупают «Известия».

— Неужто «их благородий» в Красную Армию мобилизуют? — спросила тощая и длинная торговка рыбой.

— Купите — узнаете! — ответила юная продавщица.

По базару поползли слухи. Обыватели строили самые невероятные предположения. Одни утверждали, что большевики расписались в своем бессилии и вот теперь гнут шапку перед золотопогонниками. Другие, напротив, считали, что это хитрый маневр Советов: соберут всех офицеров в своем «Смольном» и отправят за решетку. Третьи высказывали предположение: из бывших офицеров укомплектуют штрафные батальоны и пошлют на фронт против белочехов.

Какие-то подвыпившие рыбаки громко распевали завезенные из Москвы частушки:

Офицерик молодой,

Лицом беленький,

Ты катись колбасой,

Пока целенький!

Чем больше было слухов, тем бойче шла торговля. Гражина успела продать около полусотни газет, когда к ней подошли два заросших бородами, подвыпивших матроса из отряда анархистов.

— Чего жужжишь, як муха в глечике? — грозно спросил один из матросов. — Дай подывыться.

— Купи, увидишь.

— И чего же это ты такое делаешь, девочка? — положил на плечо Гражины руку второй матрос. — Человек тебя просит, а ты что? Ну! Покажь, гадючка.

Понимая, что с подвыпившими анархистами лучше не связываться, Гражина попыталась убежать. Она обежала воз с овощами, но матросы не отставали. Один обошел воз справа, второй — слева.

— Отстаньте, дяденьки. Ну, пожалуйста, ну, прошу вас, миленькие, — взмолилась Гражина. — В газете приказ командарма напечатан.

— Гы, приказ! — засмеялся первый матрос. — Кто он такой, чтобы нам приказывать?

— Задницу подотри этим приказом, — грозно произнес второй анархист и выхватил из рук Гражины всю пачку «Известий».

Гражина, отчаянно барабаня слабыми кулачонками по полосатой тельняшке, обтянувшей широкую грудь матроса, выкрикивала:

— Сам ты есть задница. Отдай газеты. Твои они, да? Ты их выпускал, да? Отдай, сейчас же отдай!

Отчаяние и слезы девочки только потешали матросов. Высокий, подняв пачку над головой, засмеялся:

— Достань — отдам. Ну, достань!

Девочка подпрыгнула раз, второй, но, как ни старалась, дотянуться до газет, поднятых над головой матроса, не могла. Вокруг собралась толпа зевак.

— Прыгает, как собачонка, — заметила веселая торговка.

— Зачем над девчушкой измываешься! — заступилась сердобольная старушка.

— Топай, бабуся, топай, — посоветовал первый матрос.

— Тебе, бабка, юбку не задрал, — ответил второй, — не дрыгай ногами.

Отплевываясь, произнося страшные ругательства, призывая на голову матросов божью кару, бабка ушла. А Гражина, приходя в отчаяние от собственного бессилия, все прыгала перед анархистами и впрямь, как собачонка.

— Дяденька, отдайте газеты, ну, пожалуйста, ну прошу, отдайте, — скулила девчонка.

Первый матрос протянул к лицу девочки огромный, воняющий луком и махоркой кулак, беззлобно спросил:

— А дулю не хочешь?

Отчаянно завизжав, Гражина еще раз подпрыгнула и вцепилась в выбившийся из-под бескозырки чуб матроса.

— Малахольная, отстань, — завопил от боли матрос, — отстань, сучка!

Схваченная сильными мужскими руками, девчонка вначале взлетела в воздух, а затем больно ударилась о землю. Над ней, медленно кружась, падали газеты.

Не успела Гражина подняться, как зеваки расхватали газеты, а те, что упали на землю, затоптали ногами.

Сквозь слезы Гражина увидела знакомого командира. Он заходил