Под сенью храма - Константин Васильевич Беляев

— Бросьте пугать, отец Константин, — сказал он. — Государство не вмешивается в церковные дела. Ему нет никакого дела до того, кто у нас есть, а кого нет.　

— Допустим. Но давайте подсчитаем: после оплаты налога государству, который, как вы говорите, составляет всего 50 рублей в месяц, куда идут те пять тысяч рублей, что ежемесячно поступают от свечного ящика?　

— Они у меня.　

— А сколько в наличии сейчас?　

— Да ничего нет!　

Своим простодушием отец Петр сбивал меня с толку: уж не смеется ли он надо мной?　

Он и в самом деле смеялся:　

— Не торопитесь считать, чернильная вы душа, — 　говорил он улыбаясь. — Я задолго до вашего прихода все рассчитал. Средний доход церкви 4 тысячи в месяц. Пятьсот рублей, заметьте, не больше! — я трачу на нужды храма, уплату налогов и на расчеты с епархией. Остальные три с половиной тысячи я трачу на себя. Что? По вашему, много? Ничего подобного. Это чуть-чуть выше, чем средний заработок доярки в нашем колхозе. А вы думали, что я буду в залатанном подряснике богову науку преподавать? Дураков нету. Перевелись. Да, мой личный доход составляет примерно 42 тысячи в год. За десять лет я истратил на себя почти полмиллиона. Нет, я не скопидом. В кубышку деньги не складываю. Трачу их на самое необходимое. Построил дом для себя. Такой же дом в городе, для сына. Есть еще дача семейная, в станице Лазаревской. На старости проветрюсь от ладана на своем кубанском ветру. И вы, батюшка мой, не воротите нос. Обо всем этом осведомлен владыка. Право, не стал бы я тут хозяином, коли с ним откровенного договора не заключил. И ему кое-что от меня перепадает. Где же он нынче кадры найдет на иных условиях?　

Как ни был я сведущ в финансовых делах и тех отклонениях, которые допускались в приходах, отец Петр своим откровенным меркантилизмом меня поразил настолько, что я больше его ни о чем не спрашивал. Поужинав, лег спать, а на рассвете поднялся, чтобы успеть на станцию к приходу поезда.　

С рассветом отец Петр тоже был на ногах. Уговаривал остаться погостить хотя бы денек. Когда же я отказался, послал матушку к соседу заказать лошадь, чтобы доехать до станции.　

К крыльцу подкатили дрожки, и матушка уложила в них объемистый сверток провизии. Отец Петр пригласил меня в кабинет и указал на деньги, лежавшие на письменном столе:　

— Здесь — тысяча. На расходы.　

— Я выпишу расписку, а из епархии пришлю официальную квитанцию, — сказал я. — Деньги будем считать авансом в счет очередного взноса.　

— А-а, — сказал он раздумывая. — Пусть будет так. — И он достал из сейфа еще пачку денег. — На первую тысячу пишите расписку, а вторая — вам…　

Я присел к столу и написал расписку на две тысячи　рублей. Он взял ее, прочел, выругался и разорвал бумагу на клочки.　

— Бросьте, праведника играть, — сказал он. — Берите обе без расписки. Да имейте в виду, что не из боязни даю, а из расположения. Бояться надо старших, а они — все куплены.　

Вечером я был в епархии. На следующее утро докладывал о командировке епископу. Он молча выслушал меня и несколько раз укоризненно покачал головой. Я так и не понял, меня ли он осуждал за проявленную инициативу или отца Петра за откровенность. Потом владыка сказал:　

— Выпишите квитанцию на две тысячи рублей. Будем считать, что это доброхотный взнос отца Петра в патриархию. Я сообщу о прекраснодушном его поступке в Москву. Известите его, что отныне надлежит ему платить в епархию не 400, а 500 рублей в месяц.　

Как говорится, и щуку бросили в реку!　

26 мая

В селе случился пожар. Загорелся крайний дом, старенький, кривобокий. В нем жила с ребятишками веселая, работящая доярка Поля.　

Муж у Полины отличный мастер-шорник. Живя в селе, он обслуживал десяток окрестных деревень и зарабатывал хорошо. Пользуясь добротой жены, стал понемногу попивать, а потом и вовсе избаловался. Погнался за длинным рублем, ушел в город. Последнее время работал в сапожной мастерской и пропивался дочиста.　

Как ни тяжело переживала Поля разлуку с мужем, она не опустила рук. Была она энергичной работницей, заботливой матерью двух сыновей. Старшенький, Мишутка, ходил в первый класс, четырехлетнего Васю мать водила в детский садик.　

На работу Полина обычно отправлялась в третьем часу ночи. На отдых шла, когда солнышко было высоко, — в девятом часу утра.　

Летом день начинался рано. Мишутка успел отогнать корову, сходить в магазин за хлебом. Путь туда не близкий. Тем временем. Васек — он рос степенным, хозяйственным малым — задумал истопить печь. Сложив у печурки хворостины, — большие поленья ему не под силу, — он поджег под ними тряпочку, смоченную в керосине. Тряпка вспыхнула, и огонь весело побежал, перепрыгивая с ветки на ветку.　

Васек не боялся огня. Когда же стало жарко возле костра, разложенного на полу, он отошел, потеряв интерес к костру, побрел в горницу, отделенную деревянной перегородкой от кухни. Вскоре дом наполнился густым и едким дымом. Васек забился под кровать. Зажав от страха уши, мальчик уткнулся носом в щелястый пол.　

Мишутка первым выпустил дым на волю. Распахнув дверь, он создал стремительный приток воздуха, огонь заплясал как от радости.　

Порога мальчик не переступил, а опрометью кинулся к соседке Феодосье Карповне. Нашел ее на собственном огороде: она увязывала пучки редиски для отправки на базар.　

— Тетка Федоска, изба горит! — стал перед нею бледный, запыхавшийся мальчик.　

Феодосья Карповна всплеснула руками и ринулась в свой дом. Выбежала с узлами и кинула их на тачку.　

— Что стоишь? — заорала на Мишутку. — Беги по улице, зови кого-нибудь. Пропадешь тут с вами, ироды.　

И стала вытаскивать из своего дома вещи.　

Мишутка побежал на улицу. Привлеченные дымом, валившим из двери и окон, на пожар бежали люди. Вихрастый парнишка в тонкой сатиновой рубахе прыгнул на крыльцо и скрылся в дыму. За ним рванулась тяжело дышавшая от волнения Полина. Ее удержали чьи-то властные руки.　

— Всем нельзя, мать. Федюнька сам управится. Он — дружинник, делу обучен.　

Мишутка протолкался к матери. Та до боли стиснула его худые плечи и, утирая слезы, стала оглядываться.　

— Сыночек! Ты — тут? А Вася где?　

В окне плясали огненные языки: горела перегородка. Дружинники топорами рубили крышу, соседи из рук в руки передавали ведра, наполненные водой, заливали огонь.　

Федюня не показывался долго. Перемахнув через огненный забор, он упал ничком на пол и, припадая ртом к щелям, дышал пахнущим гнилью воздухом и обшаривал комнату.　

Васятку нашел под кроватью. Сорвав с постели одеяло,