Побег - Олег Викторович Давыдов

— Ах, да что ж вы стоите?!

— А что же мне делать?

— Что-нибудь!

Я шагнул к ней. Она усмехнулась:

— Вы не так меня поняли…

— ?

— Ну, выйдите на минуту — какой-то вы странный…

Я вышел.

— Сию минуточку, — крикнул попугай, слетая мне на голову.

— Балда, — сказал я и вернулся назад, ибо… это была (я ведь сразу узнал) — не Лапшина, не думай, читатель, — это была червонная дама. Стоя в рост, она вытиралась. Не без того: сделала безнадежную попытку прикрыться, но разве укроешься при таких телесах?

— В чем дело?

— Минута прошла, — отвечал я, вынув часы из кармана.

— Какая пунктуальность! — вы всегда так точны?

— Я не точен, но нетерпелив.

— Ах-ах-ах! Скажите на милость! — «он нетерпелив». Да на что вы рассчитываете? А? За кого меня принимаете?.. «Не точен» …

Черт возьми, почему же она меня не узнает? Обиделась, что ли? — и я начал:

— Вы… я бу…

— Да вы что?!

— …я будто бы знаком с вами? — сказал я нерешительно.

— Нет, что вы…

Я пожал плечами: она не врала, но все мне здесь было неясно.

— Нет? — тогда я просто потерял голову…

— Поищите ее в другом месте.

— Она здесь, под ванной. — Читатель, я балагурю от смущения.

— Ничего, вам без головы-то лучше.

— На ней остались мои глаза.

— Я их уже не стесняюсь.

— Так я могу остаться?

— Оставайтесь — я ухожу!

И она вышла, накидывая купальный халат. Я за ней. Она спросила:

— А скажите, зачем вы, собственно, сюда пришли? Вы ведь не вор?

— Да, как вам сказать, — ответил я, подходя к столу. На нем лежало распечатанное письмо. Я прочитал имя адресата: «Марине Стефанне Щекотихиной».

А не зайти ли к Лапшиной? — она хоть размерами напоминает мою червонную страсть. О, Лапшина чудовищна! — свернувшись калачиком, я мог бы легко поместиться в ее монструозном тазу, стоящем на телеграфных столбах. Однако выше пояса эта женщина очень изящна, если не обращать внимания на топорные черты широкого, как поднос, лица: страшный орлиный нос; вишневое желе губ; глаза, как у каракатицы; черные конские волосы, перекрашенные в белый цвет; усы; бороду и голос резкий, как сирена океанского лайнера.

И все же она мне нравится — я люблю чувствовать себя козявочкой, копошащейся среди гор, а она любит козявочку, ползающую по ней. Иногда бывает страшно: я вспоминаю судьбу бедных паучков, которыми их подруги закусывают после оплодотворения. Но нет, — успокаиваю я себя, — Лапшина, конечно, способна на это, но никогда не сделает. Ведь я излечил ее от эрозии матки, ведь семя мое обладает бесценными свойствами — настоящий жизненный эликсир, медикамент, философский камень. Нет, Лапшина меня никогда не съест; где она еще возьмет такого забавного паучка? — паучка с такой философской спермой, славного паучка-целителя.

* * *

Было написано: «Стучите», — и я постучал. Никто не отозвался. Тогда (не возвращаться же!) я открыл замок — это раз плюнуть! — и очутился в прихожей.

Но стойте! — По-рассеянности опять, кажется, не туда попал? Уйти? — но в этот миг из комнаты порхнул мне на плечо крупный попугай.

— Сию минуточку! — крикнул он и щипнул меня за ухо. Я махнул рукой, чуть не пришиб его — растерянная птица отправилась оправляться на карниз.

Интересно! — и я прошел в комнаты. Из-под дивана выглянул роскошный дымчато-серый кот и тут же спрятался. Повсюду: на столах, стульях, кресле, диване, даже на полу были разбросаны женские тряпки. Стоял удушливо-терпкий дух: духи, табак, дихлофос, черемуха. Я спешил. Заглянул в другую комнату — это спальня! — огромная кровать, старинная сабля над ней, и тот же беспорядок. Пора уходить, и тут я подумал, что неплохо было бы прежде, извините, пописать, — подумал и двинулся на поиски сортира.

За первой дверью, которую я открыл, оказалась ванна… до краев наполненная пеной, из которой торчала мокрая женская голова. Я вскоре увижу и тело, читатель!

Но пока мы глядим друг на друга…

— Нехорошо вы себя ведете, молодой человек.

— Да, видите ли, дверь была открыта…

— Ах, да что ж вы стоите?!

— А что же мне делать?

— Что-нибудь!

Я шагнул к ней. Она усмехнулась:

— Вы не так меня поняли…

— ?

— Ну, выйдите на минуту — какой-то вы странный…

Я вышел.

— Сию минуточку, — крикнул попугай, слетая мне на голову.

— Балда, — сказал я и вернулся назад, ибо… это была (я ведь сразу узнал) — не Лапшина, не думай, читатель, — это была червонная дама. Стоя в рост, она вытиралась. Не без того: сделала безнадежную попытку прикрыться, но разве укроешься при таких телесах?

— В чем дело?

— Минута прошла, — отвечал я, вынув часы из кармана.

— Какая пунктуальность! — вы всегда так точны?

— Я не точен, но нетерпелив.

— Ах-ах-ах! Скажите на милость! — «он нетерпелив». Да на что вы рассчитываете? А? За кого меня принимаете?.. «Не точен» …

Черт возьми, почему же она меня не узнает? Обиделась, что ли? — и я начал:

— Вы… я бу…

— Да вы что?!

— …я будто бы знаком с вами? — сказал я нерешительно.

— Нет, что вы…

Я пожал плечами: она не врала, но все мне здесь было неясно.

— Нет? — тогда я просто потерял голову…

— Поищите ее в другом месте.

— Она здесь, под ванной. — Читатель, я балагурю от смущения.

— Ничего, вам без головы-то лучше.

— На ней остались мои глаза.

— Я их уже не стесняюсь.

— Так я могу остаться?

— Оставайтесь — я ухожу!

И она вышла, накидывая купальный халат. Я за ней. Она спросила:

— А скажите, зачем вы, собственно, сюда пришли? Вы ведь не вор?

— Да, как вам сказать, — ответил я, подходя к столу. На нем лежало распечатанное письмо. Я прочитал имя адресата: «Марине Стефанне Щекотихиной».

Читатель, стой!!! — не верь ни единому слову! — ведь я увидел ее вовсе не в ванне…

Где? — а куда я направлялся, читатель, ты помнишь?.. Вот именно! — там.

Мария Стефанна сидела с сосредоточенным от внутреннего напряжения лицом, выкатив глаза в пространство,