Оливковая ветка - Александр Михайлович Стесин

заложниц. Будучи запертой в собственной квартире и отрезанной от внешнего мира, она постепенно сходит с ума от одиночества и голода, круглосуточно вслушиваясь в свист пуль и грохот артиллерии. В голову лезет сравнение с «Теорией общего забвения» Жузе Эдуарду Агуалузы. Но роман Агуалузы – аллегория в стиле магического реализма, а «Кошмары Бейрута» – автофикшен, где преобладает именно «авто», а «фикшена» как такового, кажется, не так уж много. Кровоточащая проза, феноменология войны с уходом то в галлюцинаторные видения, то в сбивчивые попытки осмысления. «…Война – цена, которую уплачивают за мир, а мир слабых – это всего лишь передышка для врага, во время которой он собирает силы для новой агрессии…» «…Ад людей, именуемый войной, более безобразен и дик, чем ад богов…» «…Кровь обладает одной магической особенностью – пролитая однажды, она требует новых кровопролитий…» И так далее.

Чем закончится эта война? Не знаю, боюсь думать об этом. И в то же время изо всех сил стараюсь не слушать популярных экспертов, твердящих, что война бесконечна. Кадры страданий непрерывно мелькают в новостной ленте, приучая нас к бесконечности войны. Впрочем, я помню и другие кадры. Неухоженного, обросшего и трясущегося Саддама Хусейна вытягивают из «лисьей норы» в пригороде Эд-Даура, где он прятался от американских солдат. А три года спустя он выкрикивает проклятия во время оглашения смертного приговора, вынесенного ему иракским судом. Дьявол-невидимка Яхья Синвар сидит один среди обломков, сгорбившись в кресле, в разбомбленном здании (кажется, это кресло – единственный уцелевший предмет мебели). За минуту до смерти он оборачивается в сторону подлетающего к нему дрона и запускает в него отломанным подлокотником. Окровавленный Каддафи молит о пощаде разъяренную толпу. Непобедимое зло неожиданно оказывается беспомощным и жалким. Так миру наглядно показывают: победа возможна. И мне становится страшно, когда я думаю о том, что зрелищность этой победы – не более чем утешительный приз, еще один намек на бесконечность войны. И вновь, и вновь одни читают кадиш, другие – фатиху…

Фесих

«Заключаем такой договор: онкология – не приговор». «На семейном решили совете: доктор А. – лучший врач на свете». «Никогда, никогда, никогда… не сдавайся». «Верить в выздоровление… необходимо». Интересно, кто придумывал все эти лозунги, развешанные по стенам приемной? Те, что в рифму, – тошнотворно слащавы, а те, что без рифмы, – многозначительно банальны, да еще с этими дурацкими многоточиями. И те и другие вызывают чувство неловкости. Это неуклюжий маркетинг нового эмигранта, тщетно пытающегося попасть в тон, не чувствующего местную эстетику, не понимающего психологию. Чем больше старается, тем хуже получается. Хочется, чтоб было просто и эффектно, а выходит как у тех назойливых зазывал, торгующих безделушками возле пирамид Гизы. Дешевка, дурновкусие. Удивительно: на родном языке человек может быть сколь угодно тонок и остроумен, обладать безупречным вкусом и чутьем на пошлость, но, перейдя на чужой, немедленно сесть в лужу, стать тем, от чего всю жизнь шарахался. Кто сочинял рекламные лозунги? Сам Тадрос Аттиа, «доктор А.», и сочинял, больше некому. Мне, выросшему в эмигрантской среде, эта приобретенная неуклюжесть знакома до боли. Как знакомы и невероятные сочетания, защитные механизмы эмиграции: несколько наигранная открытость сочетается с пугливой зашоренностью; неистовое желание вписаться в новый, незнакомый мир – с естественной потребностью держаться своих; а тяга к своим – с невозможностью с ними уживаться в этих новых условиях, где каждый борется за место под солнцем. В этом смысле все эмигрантские общины если не одинаковы, как счастливые семьи у Толстого, то уж точно похожи друг на друга. Есть и еще кое-что, в чем выходцы из бывшего Советского Союза схожи с эмигрантами из Египта и Ливана. До сравнительно недавнего времени подавляющее большинство «русских» в Америке были евреями, большинство американских египтян – коптами, большинство ливанцев – маронитами. Те, кто в своей стране всегда ощущал себя этнорелигиозным меньшинством, внезапно оказались большинством среди выходцев из той страны, оставаясь при этом одним из многочисленных меньшинств в американском плавильном котле. Таким образом, они волей-неволей (одни охотно, другие – нет) взяли на себя роль культурных представителей оставленной ими страны. Роль, которая до эмиграции, скорее всего, показалась бы им несуразной. Это именно то, что роднит двух нью-йоркских жителей, советского еврея и египетского копта.

Несмотря на нелепость саморекламы, расклеенной по стенам приемной, доктор А. – пример успешной интеграции. Он – завотделением лучевой терапии в большой нью-йоркской больнице, президент египетско-американского онкологического сообщества. В коптской общине он известен как подвижник и духовный наставник, его часто зовут выступать в качестве приглашенного спикера на церковных мероприятиях. Его жанр – нечто среднее между проповедью и лекцией, а темы – остросоциальные, не связанные с медициной, но подход медицинский: за внимательным диагностированием недуга следует назначение лечения. Лечение, впрочем, всегда одно и то же: слово Христово. Как бороться с сексуальными извращениями? Как защитить детей от порнографии? Как создать здоровую семью? Чем опасны компьютерные игры? Как помочь близким пережить травму? В чем смысл страдания? Все ответы можно найти в Священном Писании; Библия – медицинский справочник для врачевателя духа.

Впрочем, за пределами церкви Аттиа ссылается не только на Библию. «Велик великий, чьи великие велики», «Набирай на службу молодых, и будет любить тебя столица». Эти изречения я услышал от него, когда он предлагал мне работу у себя в отделении. Поначалу я подумал, что эти афористичные наставления – тоже из Библии. Но нет, на сей раз доктор А. цитировал «Поучение гераклеопольского царя своему сыну Мерикаре». Как-никак египетские копты – прямые потомки древних египтян.

По правде сказать, неожиданная перспектива трудоустройства в отделении у Аттиа меня озадачила. Больница хорошая, но на кой черт я им нужен? Ведь все остальные врачи, работавшие под его началом, были выпускниками Каирского университета. Более того, хотя Аттиа занимал должность начальника, он был чуть ли не самым молодым врачом в отделении. То ли он, вопреки провозглашенному им девизу «Набирай на службу молодых», до сих пор нанимал только старших, предпочитая окружать себя учителями, а не учениками (вот он, секрет вечной молодости!), то ли это они наняли его, своего ученика, в качестве главного, так как он лучше них владел английским, умел общаться с местной клиентурой и вообще подходил на роль «лица отделения». Так или иначе, тридцатипятилетний врач русско-еврейского происхождения явно выглядел бы здесь белой вороной. Но, может быть, ровно в этом и заключался расчет: своеобразная попытка вписаться в повсеместную повестку инклюзивности. Я же в ту пору как раз писал «Нью-йоркский обход», и «египетское» отделение отлично укладывалось в общую парадигму книги. Но устраиваться на работу только ради того, чтобы