Под прусским орлом над Берлинским пеплом - ATSH

было никакой собаки, но я видела её намного дальше, не волнуйся, не сожрет, — выпалила девушка, упираясь ладонями в колени и наклоняясь вперед, словно пытаясь удержать себя от падения. Она тяжело дышала, словно пробежала не один километр, и изо всех сил пыталась восстановить сбившееся дыхание. Ее слова прозвучали немного сумбурно и противоречиво, однако я уловил суть: она видела мою собаку, и она, похоже, в порядке. — Ты точно видела? — переспросил я, на мгновение замер у самых ворот, сжимая в руках заряженное ружье. Мне нужно было удостовериться, что девушка не ошиблась, и что Линдси действительно в безопасности. Тревога не отпускала меня, и я хотел услышать от нее более твердое подтверждение. — Клянусь клыками, — она резко выпрямилась, давая мне возможность рассмотреть себя, и поддела острым ногтем белоснежный зуб, висевший у нее на шее, вероятно, на тонком кожаном шнурке, который был скрыт под одеждой. Зуб был крупный, явно принадлежавший какому-то хищнику, возможно, волку или рыси, и он служил своеобразным амулетом или талисманом. Этот необычный жест, подкрепленный столь своеобразной клятвой, показался мне весьма убедительным, и я почувствовал, как напряжение немного отпускает меня. — Ты вообще кто? — спросил я, опуская ружье и вешая его обратно на стену у входа. Убедившись, что Линдси, скорее всего, ничего не угрожает, я почувствовал некоторое облегчение, однако любопытство и настороженность по отношению к этой странной незнакомке никуда не делись. Она явно не была местной, и ее поведение казалось довольно странным. — А зачем это я должна называть своё имя? — с вызовом в голосе парировала девушка, вздёрнув подбородок и скрестив руки на груди. Её поза была вызывающей, а взгляд – колючим, словно она хотела проткнуть меня им насквозь. Она явно не собиралась идти на контакт и раскрывать свою личность, демонстрируя полное отсутствие интереса к правилам вежливости. — Не хочу, — добавила она, отрезав любые пути к дальнейшим расспросам на эту тему, как будто поставила жирную точку в конце предложения. — И как мне тебя называть тогда? — спросил я, немного растерявшись от ее напора. Я понимал, что "эй, ты" звучало бы грубо и неуважительно, и мне все же нужно было как-то к ней обращаться, но она явно не собиралась облегчать мне задачу. Ее поведение сбивало меня с толку. — Как хочешь, — пожала плечами девушка, демонстрируя полное безразличие к тому, какое имя я ей дам. Она, казалось, совершенно не беспокоилась о том, что я о ней подумаю, и это, признаться честно, меня немного раздражало. — Тогда будешь Медвежья Еда, — недолго думая, выпалил я, вспомнив недавнюю погоню и то, как близка она была к тому, чтобы стать добычей медведя. Имя пришло на ум само собой, как ироничное напоминание о случившемся, и я не удержался от колкости. — Беренфутта? — переспросила она, будто смакуя это необычное слово на языке. В ее глазах мелькнул озорной огонёк, а на губах появилась едва заметная улыбка. — Мне нравится, — неожиданно заявила она, как будто сама только что придумала себе это прозвище, и легкая улыбка тронула её губы, делая её лицо гораздо приветливее. — Один тут живёшь? — не дожидаясь моего ответа, она решительно обошла меня, как будто я был частью пейзажа, и направилась к крыльцу. Без тени смущения, словно так и должно быть, она схватила мою кружку с недопитым чаем и, одним залпом, словно испытывая нестерпимую жажду, опустошила её до последней капли, не оставив мне ни шанса на возражение. — Вообще-то это мой чай, — укоризненно заметил я, наблюдая за ее наглыми действиями. Ее бесцеремонность меня удивляла и немного возмущала. Она вела себя так, будто я был ей должен, и это меня раздражало. — Ты негостеприимный, — ответила Беренфутта, ставя пустую кружку на ступеньку, с таким видом, будто это я был виноват в ее поведении. — Не предлагаешь. Я что ли ждать должна? — В ее голосе звучали нотки упрека, как будто это я был обязан предложить ей чай, а она сделала мне одолжение, выпив его. — А я страшно вымоталась и хочу пить, — добавила она уже более примирительным тоном, оправдывая свое наглое поведение, как будто это объясняло все ее действия. Я, чувствуя, как внутри меня нарастает легкое раздражение, молча сел на ступеньку рядом с ней и закурил, пытаясь успокоится и осмыслить происходящее. — Так и будешь сидеть на крыльце, как неприкаянный дух? — бросила Беренфутта через плечо, окинув меня оценивающим взглядом, в котором сквозила неприкрытая ирония. Она словно находила забавным моё замешательство и ту неловкую ситуацию, в которой я оказался. Она была настолько раскованной и уверенной в себе, что это меня даже немного раздражало. Не дожидаясь ответа на свой саркастический вопрос, она ловко, будто дикая кошка, вытащила из-за пояса, где у неё висела небольшая, видавшая виды, потрепанная сумка, тушку мёртвого фазана, сжимая его за окровавленные лапки. — Глянь-ка, что у меня есть! Поужинаем по-королевски? — с лукавой улыбкой произнесла она, словно предлагая мне величайший деликатес. Я брезгливо скривился, представив, как мне придется ощипывать и потрошить эту дичь, а потом еще и готовить ее. Эта перспектива меня совершенно не прельщала, и у меня не было никакого желания тратить на это своё время. — Готовить не буду, — отрезал я, не глядя на нее. Раздражение от ее наглости нарастало, и я почувствовал, что не могу больше оставаться в ее обществе. Повернувшись к ней спиной, я направился в сторону дома, мечтая поскорее вернуться в своё уединение и отдохнуть от этого незваного гостя. — Стой! — властный окрик Беренфутты заставил меня остановиться. В ее голосе звучала решимость и настойчивость. — Дело есть, — она подошла ближе, ее глаза хитро блеснули, словно она задумала какую-то авантюру. — Давай так, — начала она, понизив голос до шёпота, — ты приготовишь этого красавца, — она потрясла фазаном в воздухе, словно показывая мне какой-то трофей, — а я за это постираю твоё бельё и помою полы в доме. Давненько тут не убирались, я полагаю, — добавила она, усмехнувшись. Ее предложение было неожиданным, но в нем был какой-то смысл. Мне действительно не помешала бы помощь по дому, и ее готовность на это меня удивила.— И в чём подвох? — прищурился я, внимательно изучая её лицо, словно пытаясь прочитать её мысли. Я не мог поверить, что она