Полное собрание сочинений в десяти томах. Том 8. Письма - Николай Степанович Гумилев

России и Германии (среди его знакомых были А. Бебель, К. Либкнехт, В. И. Ленин). Отец оказал огромное влияние на дочь, которая с детских лет была захвачена романтикой революционной борьбы. Л. М. Рейснер рано проявила себя как богато одаренная, творческая натура. В 1912 г., окончив с золотой медалью гимназию, она поступает в петербургский Психоневрологический институт, одновременно посещая занятия и на историко-филологическом факультете Университета. Здесь она становится сначала участником, а потом и лидером «Кружка поэтов» и начинает, будучи девятнадцати-двадцати лет от роду «открывать дорогу молодым талантам», издавая при помощи отца художественно-публицистические журналы «Богема» и «Рудин» (см. комментарий к № 39 раздела «Письма к Н. С. Гумилеву» наст. тома). Публицистику она уже не оставит до конца своих дней: после закрытия «Рудина» она будет сотрудничать в горьковских «Летописи» и «Новой жизни», а в 1918–1923 гг. создаст несколько книг очерков «Фронт: 1918–1920», «Афганистан», «Берлин в 1923 году», «В стране Гинденбурга» и «Гамбург на баррикадах», блистательных по стилю и обнаруживающих неповторимую оригинальность журналистского мировосприятия. Л. М. Рейснер, работавшая специальным корреспондентом «Известий» и «Красной звезды», стояла у истоков советской художественно-публицистической традиции в журналистике. За ее плечами к 25 годам был уникальный опыт революции и гражданской войны. Легенда гласит, что именно она в решающий миг переворота, в ночь с 24 на 25 октября 1917 г. была направлена из штаба восстания на крейсер «Аврора» и заставила деморализованную команду начать обстрел Зимнего дворца, — что и решило дело в пользу большевиков. А строгая история рассказывает о ее работе комиссаром разведывательного отряда штаба 5-й армии, принимавшей участие в боевых действиях Волжско-Камской флотилии, а затем — в должности комиссара Генерального штаба Военно-Морского флота РСФСР (!!!) (декабрь 1918 — июнь 1919 гг.). Черты Ларисы Рейснер угадываются в образе Комиссара из «Оптимистической трагедии» Вс. Вишневского.

Л. М. Рейснер познакомилась с Гумилевым зимой 1915/1916 гг., как явствует из ее «Автобиографического романа», в артистическом кабаре «Привал комедиантов». «Частично об этом Рейснер рассказала в автобиографической повести, где главную героиню зовут Ариадной, а героя — Гафиз. Однажды в литературном кафе <...> она читала свои стихи о Петербурге. Строки “разбудили самых ленивых” посетителей. <...> “Жрецы чистого искусства опустили между собой и сценой непроницаемый занавес, их невысказанное отрицание пахнуло в горячее лицо Ариадны сквозняком и серым туманом. <...> Гафиз одобрил ее как красивую девушку, но совершенно бездарную”» (Шоломова С. Б. Судьбы связующая нить (Л. Рейснер и Николай Гумилев) // Исследования и материалы. С. 482–483). Гумилев, заводивший тогда один за другим «параллельные» «литературные романы» (с М. Е. Левберг, М. М. Тумповской, О. Н. Арбениной, А. Н. Энгельгардт), начинает ухаживать за юной поэтессой, обладавшей к тому же невероятной красотой (сын Л. Н. Андреева Вадим, воспитывавшийся в семье Рейснеров, описывает Ларису так: «Когда она проходила по улицам, казалось, что она несет свою красоту как факел, и даже самые грубые предметы при ее приближении приобретают неожиданную нежность и мягкость. Я помню то ощущение гордости, которое охватило меня, когда мы проходили с ней узкими переулками Петербургской стороны... — не было ни одного мужчины, который прошел бы мимо, не заметив ее, и каждый третий — статистика точно мною установленная, — врывался в землю столбом и смотрел вслед, пока мы не исчезали в толпе. Однако на улице никто не осмеливался подойти к ней: гордость, сквозившая в каждом ее движении, в каждом повороте головы, защищала ее каменной и нерушимой стеной» (цит. по: Неизд 1980. С. 209)).

Во время отпуска для прохождения экзаменов в Николаевском училище (конец августа — октябрь 1916 г., см. комментарий к № 150 наст. тома) встречи поэта с Л. М. Рейснер становятся частыми и постоянными. Однако то, что для Гумилева было не более чем «дежурным» «любовно-литературным приключением», было для его «очередной пассии» главной и единственной страстью на протяжении всей ее жизни. Этот «осенний роман» завершился, как и множество других подобных гумилевских историй, в «приличной, тихой гостинице» на Гороховой (см. № 172 наст. тома). «Л. Рейснер, — записывал со слов Ахматовой П. Н. Лукницкий, — пришла [к Ахматовой в 1920 году] и <...> рассказала о Николае Степановиче, что она была невинна, что она очень любила Николая Степановича, совершенно беспамятно любила. А Николай Степанович с ней очень нехорошо поступил — завез ее в какую-то гостиницу и там сделал с ней «все». Правда, потом он предлагал Ларисе Рейснер жениться на ней, и Лариса Рейснер передает АА последовавший за этим предложением разговор так: она стала говорить, что очень любит АА и очень не хочет сделать ей неприятное. И будто бы Николай Степанович на это ответил ей такой фразой: «К сожалению, я уже ничем не могу причинить Анне Андреевне неприятность». АА говорит, что Лариса Рейснер, это рассказывая, помнила очень всю обиду на Николая Степановича и чувство горечи и любви в ней еще было...» (Лукницкая В. К. Гафиз и Лери // Памир. 1988. № 12. С. 172).

Действительно, пошлая «постельная сцена» в гостинице на Гороховой, которая, по расчетам Гумилева, очевидно, должна была завершить его полугодовую «интрижку», внезапно открыла качественно новый этап их взаимоотношений. Поэт, озлобленный крахом своей семейной жизни с Ахматовой и, в общем, неприятно-циничный в своем «донжуанстве» этой поры, поверил в подлинность возникших отношений и сделал Л. М. Рейснер предложение. В течение нескольких месяцев (конец сентября 1916 г. — начало февраля 1917 г.) Рейснер считала себя невестой Гумилева (см.: Там же). Именно на эти месяцы приходится дошедшая до нас (далеко не полностью) переписка Гумилева и Рейснер, и именно этим состоянием корреспондентов объясняется ее уникальная специфика.

Разрыв между Рейснер и Гумилевым, происшедший в конце января 1917 г., принято объяснять политическими расхождениями между «монархистом» и «революционеркой» в канун революционных перемен в стране. Между тем, сама Рейснер в письме к М. Л. Лозинскому («поверенному» их отношений в эти месяцы) прямо говорит о своем «уходе в революцию» как о попытке уйти от невыносимой личной боли, которую причинила ей январская встреча с Гумилевым: «Как глупо иногда разбивается человеческая жизнь совсем вдребезги, и какой-то ложный стыд мешает закричать о помощи, попросить пощады. Сколько зла и боли совершается совсем рядом, у всех на глазах, а сказать нельзя. <...> Совсем сломанной и ничего не стоящей я упала в самую стремнину революции... не создавая себе никаких иллюзий, зная и видя все дурное, что есть в социальном наводнении, я узнала братское мужество и высшую справедливость, и то особенное волнение, которое