Спецоперация «Дочь». Светлана Сталина - Иван Иванович Чигирин

говорю Вам, что не могу без Вас больше. Я правда не могу больше. Я устала от одиночества – Вы это можете понять – я не могу больше оставаться одна. Когда вечером засыпают дети – я сижу и реву, потому что мне никуда не хочется идти “развлекаться”, мне только хотелось бы, чтобы Вы вернулись с работы, выпили со мной чаю, сказали мне пару слов о Вашей работе, и чтобы мне было слышно, как Вы дышите во сне. Вот и всё. И глядя, как Вы спите, я смогу произносить про себя все нежные слова к Вам, которые накопились за день.

Не думайте, что я оторвалась от земли и вознеслась в облака. Мы оба с Вами слишком любим землю. Просто я считаю, что земное счастье может иметь самые разнообразные формы и варианты и сейчас – пока что, – не мыслю для себя другого. А наши цветы ещё расцветут – об этом не стоит загадывать. Но их надо посеять, чтобы они расцвели. А иначе мы ничего не дождёмся, кроме колючек и репейников. Если бы Вы не были диалектиком, то Вам вообще нельзя было бы ничего объяснить из сказанного; и я надеюсь, что Вы поймёте меня.

Между прочим, всё это я могла бы Вам сказать перед нашим отъездом в отпуск, на юг. Но мне тогда ещё как-то это было не вполне ясно, я не могла уверенно говорить о себе. Сейчас я знаю твёрдо, что мои чувства к Вам требуют именно этих слов, я уверена в себе.

Так вот, милый Витенька, мы с Вами зря спорим: я ведь хочу тоже дружбы, но только совместной, тесной, нежной и постоянной. Вы сами говорили как-то, что готовы сидеть со мной хоть десять часов, когда это получается спокойно, ровно, мило. Вас раздражает, когда Вам кажется, что я от Вас “чего-то ещё хочу”. Так вот, Вы успокойтесь: пусть этого Вам не кажется. Это не то и не так. И не так просто мы, женщины, думаем о вас, когда очень любим, когда нас раз в жизни скрутит единственная, настоящая, самозабвенная любовь. А во всех остальных случаях мы, конечно, думаем о вас намного проще.

Теперь об “эксцессе” 6 ноября. Я Вас на следующее утро просила забыть и зачеркнуть всё это. Я не могу отвечать за свои слова и поступки, когда я не владею собой. Мне даже трудно всё это вспомнить. А случилось это всё отчасти оттого, что в этот день я уже была достаточно взвинчена. Я не оправдываюсь, я только пытаюсь объяснить. И ещё раз только могу сказать Вам, – будь мы вместе, этого бы не могло случиться. У меня не такой уж плохой характер был когда-то. Мне просто сейчас очень трудно жить.

Если Вы друг мне, Вы это не можете не понять. Я Вас очень прошу больше задумываться над тем, что я говорю Вам, находясь в твёрдой памяти, а не в бреду.

Подумайте над тем, что я написала Вам, Витюша. Верьте мне, я Вам пишу не под “настроение”, такие вещи продумываются долго, к ним не легко прийти.

Воля Ваша, “как скажете”, так мы с Вами дальше и будем. Только подумайте серьёзно – не лучше ли нам было бы вместе ждать лучших дней, чем врозь. Ведь Вы сами говорили, что Вам плохо и холодно и одиноко. Мне кажется, что мудрые жизненные решения не стоит называть “компромиссами в области чувств” в тех случаях, когда люди способны мыслить диалектически, и когда они всё-таки имеют за плечами много хорошего.

Вот и всё».

На этом переписка 50-х годов заканчивается.

«Специалисты по интимной жизни Светланы» насчитали аж шестнадцать её любовников. Среди них был человек, которому адресованы эти письма. Незадолго до своей смерти он рассказал и записал на магнитную ленту историю знакомства со Светланой. Этот документ приведён полностью в Приложении I.

Из рассказа Адресата и писем, которые вы прочитали, ясно, что отношения между Светланой и её другом были платоническими.

После ноябрьского письма они стали видеться реже, и общение между ними прекратилось совсем. Закат дружеских отношений оказал сильное влияние на дальнейшую личную жизнь Светланы: «Потом, – констатировала она через тридцать лет, – всё смешалось и покатилось <…> куда-то без руля и без ветрил…» По-моему, именно тогда, со времени её расставания с Виктором, «специалисты по интимной жизни Светланы» открыли свой счёт. Можно ли обвинять молодую, обаятельную, в самом соку женщину в последствиях безответной любви, о которой некоторые из читательниц знают не понаслышке?

Мой отец был знаком с Виктором ещё с начала тридцатых годов. Они работали в Центральном парке культуры и отдыха имени А.М. Горького. Отец занимался электрочастью парка, а Виктор – культурно-массовыми мероприятиями. Потом их пути разошлись: отец работал по комсомольско-партийной линии, а его товарищ пошёл учиться в Академию коммунистического воспитания имени Крупской, но их дружеские отношения сохранились. В 1934 году Виктор работал в качестве автора сценариев документальных фильмов. Был автором критических статей, книг по истории и теории киноискусства.

Во время и после войны Виктор работал в ЦК ВЛКСМ, а потом в отделе агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) под руководством Д.Т. Шипилова. Учился в аспирантуре Академии общественных наук, защитил кандидатскую, позже стал доктором искусствоведения. Последние четырнадцать лет жизни он был главным редактором массового общесоюзного журнала, в котором печатались статьи по теории киноискусства, рецензии на фильмы, творческие портреты актёров, режиссёров, операторов и другом, связанным с кино.

Во время учёбы в аспирантуре Академии общественных наук Виктор встретился и подружился со Светланой, а потом познакомил её с нашей семьёй. Она иногда приезжала к нам домой, изредка и мы бывали у неё на даче. Гуляли по лесу, катались на лыжах…

…По-моему, это было зимой 1952/53 года. Как-то в воскресный день с отцом и с Виктором мы приехали на дачу к Светлане в посёлок Жуковка, который находится в районе теперь скандально известной Рублёвки.

Было морозно. Дача стояла в лесу. Запомнились высокие сосны и утопавшие в снегу пушистые ели. Деревянный дом был небольшим, в два этажа. Наверху располагались бильярдная и детская комната.

Отец с Виктором гоняли шары по зелёному сукну – играли в бильярд, а мы с Осей в машинки. Разница в возрасте у нас была небольшая, он ровно на год младше меня. (Иосиф Григорьевич Аллилуев стал врачом-кардиологом, доктором медицинских наук. Он умер в 2008 году.) Иосиф, тогда кучерявый черноволосый мальчик, был со мной внимателен и гостеприимен, показывал свои игрушки и что-то рассказывал о них. Общаться с ним было интересно.

На дворе уже смеркалось, когда всех пригласили к обеду.

На первом этаже была большая комната, в которой стоял длинный