Стрелы степных владык - Анна Макина

Слуга доложил о приходе послов, и Модэ распорядился впустить их. В юрту вошли четверо плосколицых мужчин в волчьих и лисьих шубах, поклонились, огляделись. Старший из послов, с проседью в усах и узкими, пронзительно-чёрными глазами, приветствовал Модэ, князей и принёс шаньюю соболезнования по случаю безвременной смерти его отца.

— Великий вождь дунху Наран скорбит вместе с тобой, молодой шаньюй! — говорил посол с бесстрастным лицом. — Мы знаем, как горячо ты любил своего доброго отца, и как глубоко твое горе.

Князья стали переглядываться. Гийюй аж скрипнул зубами — дунху, похоже, открыто издевались над Модэ. Тот оставался невозмутимым. Посол продолжал говорить:

— Наш прославленный вождь Наран поручил нам напомнить тебе, что с шаньюем Туманем он заключил договор о дружбе. Свою дружбу твой отец неоднократно подтверждал, и между нами был мир. Вождь Наран хочет знать, согласен ли ты, молодой шаньюй, соблюдать договор?

— Готов. Договор между хунну и дунху остаётся в силе, — ответил Модэ.

— Тебе известно о том, что, признав наше могущество, хунну обязались ежегодно посылать подарки великому Нарану, — посол сделал паузу. — Ныне наш вождь призывает тебя подтвердить дружбу и прислать ему одно из сокровищ, которым ты владеешь.

— Какое сокровище желает получить славный Наран?

— Шаньюй, ты владеешь тысячелийным буланым аргамаком, который раньше принадлежал правителю юэчжей. Великий Наран хотел бы иметь этого коня.

По знаку Модэ распорядитель церемоний объявил, что послы выслушаны, и их отпускают, а свой ответ великий шаньюй даст им завтра. Дунху удалились.

Как только послы ушли, в юрте разгорелся громкий спор. Наглость вождя дунху не знала границ, и его надо наказать — так считали все присутствующие предводители родов. Только князья разошлись во мнениях, когда следует начинать войну, прямо сейчас или весной. Благоразумный глава рода Хуань сказал, что дунху войны ожидают и хотят, иначе трудно объяснить их нахальство.

Главы родов спорили долго, пока Модэ не прервал их, уточнив:

— Все вы считаете, что аргамака отдавать не нужно? Так?

— Конечно, шаньюй, — в один голос подтвердили князья. — Дунху просто хотят узнать, выкажешь ты силу или слабость. Нельзя отдавать коня, а война всё равно будет. Поучим их вежливости!

Главы родов ещё погалдели и только потом сообразили, что Модэ молчит. Разговоры утихли, князья расселись по местам и стали ждать решения шаньюя. Тот сидел прямо с невозмутимым лицом. Настала тишина и Модэ спросил:

— Скажите, много ли у хунну лошадей?

— Много, — с готовностью ответил глава рода Хуань.

Князь Пуну хмурился. Модэ продолжал:

— Наши табуны неисчислимы, как облака в небе. Так пристало ли нам жалеть для соседей единственного коня?

Предводители родов изумлённо молчали. Шаньюй оглядел их и твёрдо закончил:

— Один конь не стоит войны. Аргамака надо отдать дунху.

Гийюй едва не застонал. Хунну и так перенесли много унижений в правление Туманя, так теперь Модэ прибавляет к ним ещё одно! Воцарилась тишина.

Князья хмурились, опускали головы, зло косились на невозмутимого шаньюя и вскоре покинули юрту.

Глава 11. Любимая жена

Послы дунху уехали, уводя с собой буланого аргамака. По кочевьям разнеслись вести о том, что хунну претерпели ещё одно унижение, о том, что молодой шаньюй слаб, способен рубить головы лишь подданным и воевать с детишками, а перед врагами заискивает.

Скрепя сердце, Гийюй известил об этом Модэ. Шаньюй выслушал, не переменившись в лице, и, поглядев на сумрачного друга, сказал ему:

— Вижу, что ты расстроен. Так?

Гийюй кивнул.

— Тогда я скажу тебе вот что, друг, — продолжал шаньюй, вертя в руках плеть. Только эти беспокойные движения выдавали истинное настроение Модэ. — Дунху считают, что настал удобный момент для того, чтобы добить нас. Они ошибаются. Наран не успокоится, пока не получит войну. Только война начнётся, когда это сочту удобным я, а не дунху. Ты понял меня, Гийюй?

— Да, повелитель.

— Верь мне, друг. Знай, что мне нужны очень подробные сведения о кочевьях и силах дунху. О подготовке похода не стоит болтать — своим тысячникам я приказал держать языки за зубами.

От шаньюя Гийюй вышел приободрённый, с трудом удерживаясь от широкой улыбки. Пришлось поразмыслить, как выполнить поставленную задачу. Сейчас, зимой, к дунху не поедут торговцы, и бродячие сказители сидят в тепле. Значит, придётся идти к дяде, который давно уже собирал разные сведения о соседях.

Когда Пуну услышал просьбу Гийюя, он спросил:

— Ты сам решил обратить особое внимание на дунху?

С дядей можно быть откровенным.

— Шаньюй дал мне такое распоряжение.

Глаза Пуну заблестели, он вскинул седую голову, словно орёл, озирающий равнину. Гийюй продолжал:

— Поход состоится, но об этом пока не говорят в открытую.

Дядя заметил:

— Мне сообщали о тысячниках Модэ, которых он часто призывает к себе и сам ездит к войску. Ты верно поступил, обратившись ко мне — получишь все сведения, которыми я располагаю. Свежих известий нет, но вряд ли у дунху что-то сильно изменилось с осени.

Пуну похлопал племянника по плечу и сказал:

— Порадовал ты меня. Твоя тётка сегодня чистила мне уши и чуть не выковыряла мозг копоушкой, твердила, что мы отдали нашу Чечек чудовищу. Жестокий и трусливый правитель поистине проклятие для страны. Ты избавил меня от тягостных сомнений.

— Ну если даже ты, дядя, начал сомневаться в Модэ, то что уж говорить о других князьях.

— Я успокаиваю чересчур пылких, твержу им, что дань дунху мы начали платить ещё при Тумане, и оттого, что мы отдали им ещё одного коня, ничего не изменится.

Они ещё поговорили, а перед уходом Пуну сказал:

— Ты ещё не надумал жениться?

— Нет, дядя, — замялся Гийюй. — Мне хватает наложницы.

— Загляни к Солонго. Она уже присмотрела для тебя с десяток возможных невест. Если кем-то интересуешься, скажи ей об этом, пока она сама не выбрала для тебя девушку.

Следуя совету, Гийюй направился к дядиной старшей жене, тётушке Солонго. Та приветливо приняла его в своей юрте, усадила на кошмы, потчевала горячим варёным мясом, сушёными молочными пенками, налила рисового вина.

Они обсудили жизнь бедной Чечек, а тётушка язвительно прошлась по яньчжи Сарнай. Потом она обстоятельно рассказала Гийюю, кого присмотрела ему в жёны. Тот слушал, любовался блеском драгоценных перстней на тётушкиных пухлых руках, вдыхал запах иноземных благовоний и думал, что из тётиных служанок, или кто там приносил ей вести про девиц из других родов, получились бы хорошие лазутчики.

Когда тётушка, наконец, закончила, Гийюй сообщил ей,