Эмигрантские тетради: Исход - Федор Васильевич Челноков

и обсуждения наших проектов и всяких предположений мы попрощались с нашими сожителями и улеглись, чтобы встать в четыре часа утра. Мы не проспали бы, но каково было наше изумление, когда вечно сонный Ванюша стал будить нас поутру. От произведеннного шума проснулись и наши сожители. Сборы были непродолжительны. На дворе уж светало. Экипаж с консульским кавасом прибыл вовремя. Без особых осложнений, заехав за Смольяниновым, у которого оказался лишь маленький саквояж, мы двинулись в путь. Стало уж совсем светло, когда мы покидали лагерь. С нами одновременно должны были выехать и другие спутники на лагерном автобусе, которому мы не доверяли в смысле аккуратности и прочности. Главный врач уж прохаживался по главной дорожке, желая, вероятно, лично увериться в нашем отъезде. Не помню, пошли ли прощаться с ним Михаил Васильевич и Смольянинов, но я прощаться не пошел.

Мы выбрались из лагеря 21 апреля утром, чтобы ехать в Белград: выехали на пыльную дорогу и скоро свернули на бесконечную улицу, по которой ходил трамвай, шедший в город и дальше на вокзал. Путь этот на трамвае особенно длинным не казался, но на лошадях он показался бесконечным. Улица была совершенно пуста. Вид ее не был никогда привлекательным, хотя она и обстроена довольно богатыми виллами, но они перемежались с дрянными домишками, кафанами, бараками для американских и английских войск и авиаторов; растительность была вся пропыленная, смотреть было не на что. После долгой езды добрались мы, наконец, до города, где нас догнал автобус, набитый битком семьей Дурново и ее невероятным багажом. Мы ехали по набережной салоникской бухты. Справа тянулись невзрачные, погорелые дома, кое-как приспособленные под склады, кафаны, кафешантаны, а слева открывался вид на бухту. Мелкие суда, одно к другому прижавшись, доверчиво уткнулись носами в каменную стенку набережной, их мачты и натянутые веревки переплелись на фоне неба в одну сплошную путаницу. За мелкими судами начинался длинный ряд пароходов из Японии, Америки и бог их знает откуда. На рейде стояли большие и малые военные суда. Зрелище красивое, раскинутое на большое расстояние.

Мы миновали набережную, опять въехали в пыльную улицу и добрались наконец до маленького и скверного вокзала. Времени у нас было довольно, чтобы еще зайти в кафану[24] напиться кофе, а затем уж отправились на вокзал. Пуковник Стаевич находился уж там со своей женой, сыном, двумя дочерьми и пятью офицерами его миссии. Все они поздоровались с нами, как со старыми знакомыми. Спутники наши были тоже тут: генерал Леонтович, генерал Дурново с женой, сыном и двумя дочерьми, Иван Федорович Юницкий, Георгий Константинович Сапожков, Щепетовский, я, Михаил Васильевич и Смольянинов. На вокзале мы увидали целый ряд будок разной величины, вытянувшихся вдоль деревянной неприкрытой платформы. Эти будки принадлежали военным ведомствам всех тех различных войск, собравшихся в Салониках. Тут была французская, итальянская, американская, бельгийская, английская и другие будки. Каждая из них служила при прибытии или отправке войск своей национальности. Нам пришлось идти в Греческую, где нужно было получить последнюю докторскую визу. Нам нужна была еще и Сербская, но с ней возился Стаевич.

Совершенно неожиданно мы вдруг узнаем, что вагон, прибывший из Сербии специально за миссией, притом очень хороший, забран французами, а для миссии будет предоставлен вагон третьего класса. Стаевич говорит: «Что поделаешь, они всюду поступают так с нами; против силы не попрешь. Как-нибудь доедем». Подают вагон. Наша публика, как водится, бросается на вагон, как на приступ. А чего лезут? Ведь все равно он предназначен только нам. Стаевичи размещаются в отделении с Дурново и офицерами миссии. Для нас остается другое отделение. Ванюша и кавас мигом сунули туда наши вещи. Леонтович в это отделение садиться не желает, так как тут едут Челноковы, но больше деваться некуда, и, скрепя сердце, лезет и он. Составляется мужская группа из Сапожкова, Юницкого, Щепетовского, двух Челноковых, Леонтовича и Смольянинова. Отделение набито битком, теснота страшная, по концам его две двери прямо на воздух. Одна дверь заваливается багажом, багаж под ногами, багаж над головами, тыкаемся ногами либо о саквояжи, либо о ноги соседей.

Но ехать нужно в условиях, какие французы считают для нас достаточно хорошими. Другого выхода нет. Забирается к нам еще серб, не то военный, не то студент русского университета. Он успел уж войти в приятельские отношения с кем-то из наших. Потом оказалось, что он служил в контрразведке. Вел он себя прилично, и, когда поезд пошел, стал нам очень полезен.

Сдвинувшись с места, поезд медленно подтащил нас к Скопле – древнему сербскому городу, находящемуся в Македонии. Поезд постепенно выбирался из пригородных поселков и, освободившись от них, выехал на места свободные и низменные, благодаря которым в Салониках многие из наших спутников хворали лихорадкой. Зная хорошо окрестности города, наш серб начал указывать нам в разных направлениях, где что находилось. Вот тут автомобильное поле англичан – и действительно, нет конца рядам этих самодвижущихся машин; там французские ангары для аэропланов, там склады снарядов; вон туда видны целые поля, занятые снарядными ящиками, конюшнями, пушками; и еще, и еще – громадные поля отведены под страшные склады всевозможных приспособлений только что окончившейся войны. Да это что! Посмотрели бы вы, что тут творилось еще несколько месяцев назад, а теперь это только остатки. Наибольшую массу всех этих запасов союзники увезли, но и того, что пришлось увидать нам, казалось, хватило бы на добрую войну.

И долго поезд идет мимо этих складов, вдали открывается целый лагерь белых палаток:

– А это что?

– Да это лагерь русских солдат третьей категории.

– Какой такой третьей категории?

– А это те, что ни работать, ни воевать не захотели, а просились домой, так как Россия из войны вышла.

– А какие же еще две категории?

– Первая хотела воевать, вторая воевать не хотела, но от работ не отказывалась.

– Как же численно разбились люди на эти категории?

– Приблизительно на три равные части.

– Ну что же из этого вышло?

– А вышло то, что из 32 000 в живых пока только половина.

– А другая?

– Умерли на войне, погибли от ран, от болезней, от малярии и – о ужас! – от голода!!

– Как же это могло случиться?

– Очень просто: тех, кто был причислен к третьей категории, хотели принудить голодом, а они предпочитали смерть и умирали. Конечно, не все – кто мог, старался бежать, кто был счастлив, уходил и подвергался своей участи, другие попадали в плен к беспощадным болгарам; некоторые не выдерживали голодовки и шли на работы, но, истощенные, истощались больше и погибали. Те, которые шли на работы, принуждались по большей части к земляным работам в этой местности, зараженной малярией, и от нее гибли,