Изумрудная книга. Истории силы и света, которые помогают пройти сквозь трудности - Анна Валентиновна Кирьянова

Все мы как маленькие деревца. Иногда переживаем тяжелые времена. Может, именно потому и переживаем, что кто-то думает о нас, спешит на помощь. Просто пока не может. И надо дождаться. И жить изо всех сил, как это маленькое деревце, которое дождалось живительной влаги и любви.

Переплелись и срослись

Татьяна Ивановна поссорилась с Татьяной Антоновной – своей старой подругой. Честно, на самом деле старой. Хотя сейчас принято говорить «пожилой». Ну пусть будет «пожилой», под семьдесят. Вот из-за этого слова Татьяны и рассорились.

Слово как слово. «Мы уже старые», – сказала Татьяна Ивановна с грустным кокетством. Сидели, пили кофе с пирожками на кухне, вспоминали школу, одноклассников, учительницу. А Татьяна Антоновна стала доказывать, что правильно говорить «пожилые». Ну в крайнем случае можно «немолодые»…

Бывают нелепые споры, когда уже забыта причина, а каждый старается доказать свое. Когда не хватает аргументов, начинают горячиться, переходят на личности, припоминают дела давние. Так спор неизбежно превращается в ссору.

Татьяна Антоновна схватила пальто, трясущимися руками натянула его, подхватила сумочку и палочку, выкрикнула: «Ноги моей здесь не будет! Ищи себе другую подругу!» И ушла, прихрамывая и гневно стуча палочкой: у нее ведь недавно была операция. А Татьяна Ивановна крикнула вслед: «И найду! На свете шесть миллиардов людей, уж найду получше друзей!»

Сколько точно людей на свете, Татьяна Ивановна не помнила, но знала – много. Есть из кого выбирать.

Села на диван. В доме пахло выпечкой и фруктовым чаем – Татьяна Антоновна принесла чудесный чай. Назло, видимо. Чтобы подчеркнуть свое превосходство. И чашечку свою не помыла, а ведь всегда мыла. Так повелось с детства: попьют чаю или поедят вместе – и сразу моет. Привычка. Чтобы подчеркнуть превосходство, видимо.

Татьяна Ивановна сидела и вспоминала все обиды за шестьдесят лет. Знаете, сколько их можно вспомнить за шестьдесят лет? Все неуместные слова, несвоевременные замечания, проступки, опоздания… Целая вереница обид! И ведь столько лет потрачено на «плохую» подругу. Надо найти новую – это очень легко. И начать новые отношения, новый период жизни.

Она приняла лекарство от давления, села за компьютер и стала думать, кому написать дружеское сообщение: «Пойдем в театр в воскресенье. Билеты есть. А потом заедем к Костику, отвезем подарки для Санечки – день рождения ведь. Там и Людмила будет с детьми».

Можно было бы добавить: «Посоветуй мазь для спины, помнишь, в прошлом году болело – та мазь помогла, а название не помню. И надо съездить к Михаилу Аркадьевичу, памятник привести в порядок. Поедем на неделе? Ты когда сможешь? Ты к врачу записалась?» – но последнее уже лишнее. Про врача и ногу писать не стоит.

Список друзей большой. Можно написать кому угодно. Только про Костика, про Санечку, про Людмилу с детьми и про спину писать глупо – придется все объяснять. А на «ты» обращаться не к кому, кроме родных. Да и никому нет дела до памятника на кладбище. Люди не любят, когда про кладбище пишут. Не с этого ведь дружба начинается.

Она начинается в первом классе, когда девочка с косичками в белом кружевном воротничке предлагает половину пирожка. Когда тайком под партой показывает пупсика, которого пронесла в школу, и можно вместе поиграть на перемене. Когда приходишь к другу в гости, рассказываешь все-все, что только хочешь. Когда вы вместе читаете сказки и смотрите мультфильмы. Так начинается дружба.

А потом – всю жизнь вместе. Все знаешь про подругу, и она про тебя. Можно звонить и писать в любое время, неважно: ведь ты никогда просто так друга не потревожишь, ты его бережешь. И он никогда не пропустит твой звонок, потому что он – друг.

Всегда есть опора. Есть тот, кто придет и поможет, и кому ты поможешь – даже не думая, что это помощь. И кому не надо объяснять, кто такой Михаил Аркадьевич или Костик. Можно вместе пойти на день рождения. Или на кладбище.

И вдруг Татьяна Ивановна ощутила, что давление спало. Она горько расплакалась, как в детстве. Тогда надо было попросить у мамы две копейки и сбегать к телефону-автомату, если с Танькой поссорилась. А теперь «двушка» не нужна – можно просто набрать. И она набрала: «Знаешь, опять давление было. Ты прости меня. Я сейчас приеду!»

А Татьяна Антоновна всхлипнула и ответила: «Я недалеко ушла, тут сижу в сквере, у фонтана. Выходи, погуляем, вечер дивный! Мне ходить полезно, да и тебе с твоей спиной надо двигаться. Выходи!»

И вышла. Гуляли, разговаривали про инопланетян и про цены на гречку, про Людмилу, про внуков, про ногу, про спину, про мужей, которых любили и потеряли. Шли под руку, палочка тихо постукивала.

Новых друзей, наверное, можно найти. Но они никогда не заменят старых. Или, как говорила Татьяна Антоновна, «пожилых». Это неважно. Потому что в старых друзьях – вся наша жизнь. Мы сами. Мы переплелись и срослись, как старые деревья: пожилые, немолодые. Просто мы часть друг друга. И никто не заменит старого друга. Это большое счастье, если он есть.

Закон хрупкости

Давным-давно мне друг подарил чудесный чайный сервиз – шесть чашечек. Это был невероятно красивый сервиз из лучшего фарфора – розовый, с золотыми вензелями и цветами по ободку. Чашечки излучали свет – так они были хороши, почти прозрачные.

И, знаете, сервиз очень быстро разбился. Одна чашечка за другой. Хотя его берегли, аккуратно пользовались этой утонченной красотой, мыли бережно. Но так сложились обстоятельства – одна за другой разбились любимые, восхитительные чашечки.

Может, не следовало вообще ими пользоваться? Пусть бы стояли на полке, за стеклом. Но так хотелось радости! Пользовались. Прикасались, трогали, потому что любили. И очень быстро разбились прекрасные чашечки.

А есть у меня чашки обычные – с желтыми цветами. Мне они не очень нравятся, давным-давно стоят. И ничего с ними не делается. Выбросить жалко, а чай пить из них как-то не хочется. Так и стоят. Словно чужие. Да они и есть чужие – казенный подарок на каком-то мероприятии вручили. Удивительно прочные чашки. Их роняли, мыли, протирали от пыли – и все равно они целы.

Почему-то так и бывает: то, что особенно дорого, чем любуешься, к чему прикипел сердцем, разбивается и ломается быстро. Самое любимое исчезает первым. Хотя