Далёкие, близкие - Андрей Седых

Вообще говоря, все хотят забыть о сожженных, как 30 лет назад хотели поскорее отбиться от польских беженцев, когда у Яра пели цыгане, и Качалов декламировал Пера Гинта... Не думайте, что я преувеличиваю, по существу это именно так. Ибо для тех, кто уцелел, — Бухенвальд и Аушвиц это то же самое, что наводнение в Китае”.

Позже, в другом письме:

’’Вот и сейчас — аккордеон по радио изображает национальное творчество ’’Парлэ муа д’Амур”,[10] а кило мяса стоит около трех долларов, хлеб и свиньи не едят, угля ни-ни, а за фунт белой муки можно иметь Полу Негри в молодости! Не удивлюсь, если зимой будут петь Бублички и Кирпичики в переводе на галльский язык”.

Отзыв Дон Аминадо о журналисте, который сотрудничал во время оккупации с врагом:

— Мерзавец. Цитирую по памяти, как любит выражаться осторожный Алданов.

О недобросовестном издателе:

— Это не книгопродавец. Это книго-христопродавец.

Или о Чеховском издательстве:

— Могила Неизвестного Писателя.

Сколько таких блесток остроумия разбросано в письмах, которые хранились у ныне покойного А. А. Полякова или в моем архиве!.. Жил он под Парижем, в городке Йер и иногда называл себя ”иеро-монах”. И в одном из последних писем, уже тяжело больной, писал:

— За автобусами не бегайте. Не проверяйте свой возраст на автобусах.

Дон Аминадо был сатириком, достойным наследником Козьмы Пруткова, а по-настоящему он хотел быть только поэтом, писать об уездной сирени и соловьях, о золотых локонах Тани, в легкой, зимней пороше. Было у Дон Аминадо немало шутливых стихов, сближавших его с Агнивцевым:

Джоссиана любила поэта,

Поэт воспевал любовь, —

Негра — вам странно это?

За его негритянскую кровь.

Но страсть и певучая лира

Без денег — ни то, ни се.

И она любила банкира,

Который платил за все!

И когда, свою душу печаля,

Приходил поэт, для него

Открывала она крышку рояля

И играла Шопена... всего!

Когда же, страдавший одышкой,

Попадал банкир в ее плен,

Она хлопала рояльной крышкой.

Ибо зачем банкиру Шопен?

И так как вполне совершенна

Только смена концов и начал,

То поэт устал от Шопена,

А банкир от поэта устал.

Поэтому вовсе не странно,

А естественно было вполне,

Что осталась одна Джоссиана

С негром наедине.

Он чернее был крышки рояльной,

Но, любовью своей осиян,

Лишь сказал Джоссиане печально:

Лэди Джо, лэди Си, лэди Анн!

И Шопена в тонах минорных

Она сыграла не так, как всем,

А на одних только клавишах черных,

Не касаясь белых совсем.

И это тем более ценно,

Что каждый должен признать,

Как трудно в честь негров Шопена

На одних диезах играть...

В последний мой приезд в Париж мы встретились в ресторане за завтраком.

Он был уже болен, мрачно настроен и все говорил об ушедших, о смерти Бунина:

— Процессия за его гробом напоминала исход евреев из Египта...

Чтобы развлечь Дон Аминадо, я начал рассказывать ему о Нью Йорке, о жизни русских американцев. Он слушал, иронически улыбаясь, — об Америке сохранил плохие воспоминания, — и вдруг сказал мне лозунг, пестревший в это время на стенах Парижа:

— American, go home![11]

Больше я его не видел.

В стихах Дон Аминадо был лиричен. Его проза напоминала удары рапиры. У Саши Черного никогда не было этой заостренности фразы. В нем поэт всегда пересиливал сатирика и юмориста, в особенности в последний, парижский период его жизни.

Из России Саша Черный приехал в Париж уже знаменитым ’’сатириконцем”. Кто еще до революции не знал и не декламировал его очаровательных, остроумных стихов:

Мать уехала в Париж...

И не надо! Спи мой чиж.

А-а-а! Молчи, мой сын,

Нет последствий без причин.

Черный гладкий таракан

Важно лезет под диван.

От него жена в Париж

Не сбежит, о, нет, шалишь!

Множество веселых и сатирических стихов было им написано в России. А в Париже Саша Черный как-то изменился, стал глубже и все больше начал уходить от сатиры и юмора в область чистой лирики. Был он Поэт с большой буквы, но в романтический плащ не драпировался, поэтических поз не принимал, и если писал о Пегасе, то его Пегас был симпатичным лохматым коньком, очень приятным, своим, близким.

Познакомились мы в Париже. С Александром Михайловичем было всегда уютно, но очень быстро я почувствовал в нем два противоречивых начала, — периоды грусти сменялись веселым, благодушным настроением и он по праву мог о себе писать:

Солнце светит — оптимист.

Солнце скрылось — пессимист.

Он часто приходил в редакцию ’’Последних Новостей”. Устраивался где-нибудь в уголке, застенчивый, скромный, и молча наблюдал. Если ему говорили комплименты, он смущался, словно в чем-то был виноват, скорее переводил разговор на другую тему. И наружность у Саши Черного была располагающая. Ничего резкого, мягкие черты лица, румянец на щеках, блестящие, черные, всегда внимательные глаза и седые как лунь волосы. Однажды он сказал мне, еще молодому, с большой шапкой черных волос:

— Как странно: вот вы — Седых, а черный. А я — Черный и совсем седой.

Мы потом много смеялись, вспоминая эту остроту. Он вообще любил смеяться, не только для читателя, но и для себя и для своих друзей. Без улыбки не мог рассказывать о похождениях своего верного друга фокса Мики. Фокс был презабавный, — половина головы черная, половина белая, и он был умница — понимал каждое слово своего хозяина. Были у Мики свои обязанности. Каждое утро, в половине восьмого, он садился в передней у двери и не сводил глаз со щелки у пола. Проходили минуты, Мики не двигался и только постепенно от нетерпения и внутреннего волнения начинал дрожать всем телом... Наконец, часов в восемь, консьержка, разносившая почту, начинала просовывать в щелку номер ’’Последних Новостей”. Сначала показывался кончик сложенной газеты, потом больше... Наконец, наступал блаженный момент: Мики хватал газету зубами и стрелой летел в спальню, прыгал на постель Александра Михайловича и с торжеством подавал ему номер. В конце концов, песик дождался и литературной известности. Саша Черный начал печатать ’’Дневник фокса Мики”. Оказалось, что Мики прекрасно разбирается в политических вопросах и может давать недурные советы людям.

Мы были знакомы еще в тот период, когда он подписывался Саша Черный. А потом вдруг что-то случилось и он стал подписываться А. Черный. Я спросил, почему, и он насмешливо ответил:

— Какой же я