Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

– Ну что ж, давай любимые этим драгоценным цыганом пирожки есть.

У Вани обиженное лицо.

– Не надо так говорить, Ваня.

– А как я сказал?

– Он тебе не «этот цыган»…

* * *

На конезаводе возле корчмы Макарьевны нет ни одной машины, а только подседланный, привязанный к стволу акации конь. Макарьевна выговаривает главному коневоду Татьяне, которая живет у нее на второй половине дома:

– Ты, похоже, совсем осатанела, Татьяна. Где же это видано теперь одной по степи на лошади скакать?

Татьяна, натягивая джинсы и подпоясываясь широким ремнем, отвечает:

– А что же мне, адъютанта с собой брать? Он и так уже сколько лет за мной как иголка за ниткой. И на машине сейчас по такому снегу не проехать. Мне на всех отделениях до вечера надо побывать. Конематки жеребиться начинают, глаз да глаз нужен.

– Я и говорю – совсем сдвинулась. – Макарьевна крутит пальцем у виска. – От такого жениха отказалась. Он при тебе действительно был как адъютант.

– Я, бабушка, не отказалась, а просто отложила свадьбу.

– И надолго?

– Видно будет. Кто столько лет ждал, еще подождать может.

– Ну да. А там его какая-нибудь городская краля подхватит. Или он сам ее попутно в кабину своего самосвала подберет. Да ты знаешь, от какого жениха ты отказалась? У его дядьки Данилы такие деньги, что он скоро здесь все конезаводы скупит.

– Вот то-то и оно. А для этого ему надо было своего внучатого племянника на главном коневоде нашего конезавода женить. Нет, конечно, Данька в этом ни капельки не виноват. Он еще сам как жеребенок – не видит и не знает, кроме своей Татьяны, ничего. Но дядька его далеко вперед умеет смотреть. Через племянника к коневоду, через коневода к генералу. И так от одного конезавода к другому всю табунную степь скупит.

– Цыганское радио передавало, будто бы он с какой-то германской фирмой хочет тут большое дело развернуть. Чтобы за доллары донских жеребцов и маток во всех странах продавать.

– Мы их и сами сможем продавать. Просто еще не научились.

– Генерал Стрепетов, я слыхала, дюже на тебя надеется, Татьяна. Недаром брешут, будто ты его побочная дочка. Будто он тебя с кем-то пригулял на старости лет. Не надышится на тебя. Я сама слышала на собрании в клубе, как он говорил, что теперь за конезавод спокоен. Хоть завтра согласен тебе с рук на руки передать, несмотря что ты молодая еще.

– Я, бабушка, не собираюсь в начальниках ходить. Не для того училась, чтобы смолоду задницей в мягком кресле сидеть. Я лошадей люблю.

– То-то ты их летом в ставке голяком купаешь. Совсем бесстыжая стала. А шофера проезжают по дороге мимо, останавливают машины и смотрят.

– Пускай, бабушка, посмотрят, – говорит равнодушно Татьяна, надевая тулуп. – Меня не убудет. Теперь по телику с утра до вечера голых показывают, скоро мы привыкнем и дома так ходить.

– Я и говорю, что ты бесстыжая. И спишь голяком. Даже зимой.

– А вы, бабушка, смолоду так прямо в своей юбке и кофте спали?

– Еще чего выдумала. Ну и безобразия такого не было, чтобы, как ты, в штанах. Еще лампасы нацепи.

– Может, и придется. Вон наши казаки никак не найдут для себя атамана по всей табунной степи. В третий раз собираются на свой круг. Если и теперь не выберут, пришью лампасы и тоже на этот круг заявлюсь.

– Туда баб не пускают.

– Баб не пускают, а меня пусть только попробуют. Они у меня все – зоотехники, ветврачи и табунщики – вот где. – И Татьяна показывает зажатые кулаки. – Я их заставлю тогда по одному репешку из всех конских хвостов выбирать. Ты, бабушка, что-нибудь положила мне в сумку?

– Нет, голодную тебя отпущу. До тебя у меня такая же скаженная жила, только цыганка. Я ее тоже каждый день снаряжала. А потом она в город уехала, и там убили ее. Но то давно было. Ты небось еще в школе училась.

– Кто ее убил? И за что?

– Говорят, выследила, кто ее разлюбимого Будулая чуток не убил. А ее и застукали в последний момент. Чтобы не совалась куда не надо. А то возмечтала даже на прокурора выучиться. Чтобы у цыган свой прокурор был. Вот и выучилась. – И, провожая Татьяну до калитки, Макарьевна предупреждает ее: – Смотри по сторонам. Степи у нас глухие, пропадешь – и хоть с вертолета ищи. – Вдруг увидев у калитки самосвал, Макарьевна радостно оповещает: – А вот и твой адъютант подъехал. Что же ты, верхом поедешь, а он тебя будет на самосвале сопровождать?

Распахнув дверцу самосвала и выглядывая из кабины, Данила, полуотвергнутый жених Татьяны, заявляет:

– Мне сам генерал Стрепетов приказал тебя, Таня, по всем отделениям провезти.

Татьяна треплет коня за холку и, отвязывая его от акации, передает поводья Макарьевне:

– Отведи, бабушка, в сарай. Повесь торбу с овсом и надергай из стога сена в ясли. Я тебе за это из степи подарок привезу.

Макарьевна усмехается:

– Жеребеночка?

– С жеребеночком я сейчас поеду по степи. – Татьяна смеется. – Он у меня смирненький, еще один год согласен подождать. Правда, Даня, подождешь?

Данила сердито захлопывает дверцу кабины.

– Вот я тебя высажу где-нибудь посреди степи и жди, когда кто-нибудь подберет, – грозится он. – Сейчас машины больше носами в сугробах стоят.

– Скорей, я тебя высажу, сяду за руль, а ты за мной будешь следом бежать, – не остается в долгу Татьяна. – Хватит выступать. Это тебе не казачий круг. Трогай.

От отделения к отделению объезжает конезавод Татьяна Шаламова, главный коневод. За всем надо присмотреть. В родильном отделении разрешаются от бремени чистокровные донские конематки, пожилой усатый ветврач уже не в состоянии помочь кобылице, у которой не идет плод, и главный коневод, надев белый халат, сама помогает матке и жеребенку. А когда новорожденный появляется на свет, разгибаясь, презрительно говорит ветеринару:

– Тебе, Харитон Харитонович, уже пора только у кур роды принимать.

На другом отделении она сурово спрашивает у старшего табунщика Егора Романова:

– А эта рыжая кобыла откуда появилась?

– Приблудная, – шмыгая за голенищем сапога кнутовищем, отвечает Егор. – Выгнал табун на солнышко, а она тут как тут. Не дать же живой душе погибнуть?

– Смотри, Егор. Ты Указ Верховного Совета знаешь?

– У меня на нее и конский паспорт есть, – не сморгнув, отвечает Егор Романов.

– Это приблудная кобыла его в зубах тебе принесла? Чтобы