Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

На конезаводе к клубу, который посередине поселка, тянутся люди, подъезжают машины. Из них выпрыгивают мужчины и женщины, казаки в шароварах с красными лампасами, цыгане, которых сразу же можно узнать по одежде. Из степи подъезжают на полуобъезженных лошадях табунщики и, привязав их к стволам деревьев, к штакетнику, тоже спешат в клуб, хотя он давно уже битком набит.

На сцене за столиком всего два человека: начальник конезавода генерал Стрепетов и бравый молодой казак с усами, как поется в казачьей песне, торчащими в разные стороны, как копья мечей. Вставая за столиком, казак предупреждает:

– Концерт афганцев начнется только после того, как мы проведем казачий круг.

Из зала раздаются выкрики:

– Это уже третий раз кружитесь?

– Придется атамана у соседей покупать.

– Сворачивайте круг и давайте концерт.

Потрогав усы и шашку на боку, казак сурово предупреждает:

– Всех присутствующих баб… извиняюсь, женщин с ребятишками, а также цыган прошу удалиться. Остаются только казаки.

Из зала к самой сцене выскакивает Егор Романов с негодующим протестом:

– Я в Донском корпусе служил. Так кто же теперь казак? Который молокосос или который верхом до Австрийских Альп дошел?

Егора поддерживают репликами:

– Как при табунах, так все равные, а здесь мы не казаки?

Кричат и цыганки. Голос Шелоро перекрывает всех. Она встает в переднем ряду, бренча монистами и сверкая серьгами:

– Не имеете права женщин выгонять. Вот забастуем, и тогда идите все к бабушке Макарьевне целоваться.

Но бабушка Макарьевна не согласна с этим:

– У меня в корчме все равные: и казаки, и цыгане, и разные гости с далеких краев.

Зал отвечает на ее слова всеобщим смехом:

– Макарьевна поит всех подряд. Насыплет в другака махорки и продает за первый сорт.

Так и взвивается Макарьевна:

– Брешешь, Гришка Пустошкин. Это твоя Малаша настоянное на махре вино продает, а у меня как слеза.

Казак со сцены пытается успокоить присутствующих:

– Будете так шуметь, не дождаться вам концерта. Очистите зал. Мы пока атамана не выберем, ни за что не уйдем.

Опять из зала летят выкрики:

– Пускай генерал Стрепетов выскажется насчет цыган. У нас половина табунщиков казаки, а половина цыгане.

Вставая за столом, генерал Стрепетов разъясняет:

– Это я на конезаводе начальник, а казачий круг поручено представителю из области провести. Я могу только свое личное мнение высказать как старый донской казак. У меня в дивизии кто служил, всех казаками называли. И на моем конезаводе у нас никакой разницы между русскими, цыганами, чеченцами, осетинами и другими нациями нет.

Казак, представительствующий от областного круга, уступает:

– Мы к ветеранам прислушиваемся. Хотя и не во всем. Пускай все мужчины останутся, а женщины пока, до концерта, погуляют во дворе. Мы их вежливо просим, чтобы после казачьего круга послушать музыку и вместе потанцевать.

Главный коневод конезавода Татьяна, вставая с места и направляясь к выходу, насмешливо говорит:

– По четвертому кругу одни женщины останутся в клубе атамана выбирать.

Шелоро, тоже направляясь вслед за ней к выходу, добавляет:

– У нас уже есть на примете свой атаман. Остается только на штаны лампасы нашить. Все мужики конокрадов боятся, а Татьяна двоих сумела застукать.

Тянутся женщины к выходу, но ребятишки, рассеясь по клубу, прячутся по темным уголкам.

Вечереет. Площадь перед клубом заполнена женщинами, разговаривающими с афганцами, которые гуляют среди них в ожидании, когда их позовут давать концерт. Из освещенных окон клуба льются потоки света, из-за дверей раздаются выкрики:

– Любо, любо.

– Не желаем. Пускай он сперва из партии выйдет.

– Я в партию в госпитале вступал. После того, как мне обе ноги отняли.

Женщины на площади, прислушиваясь, сопровождают эти крики своими комментариями:

– Никогда у нас на конезаводе такого раскола не было.

– Скоро и у нас, как в Грузии или в Молдавии, пойдет.

– Кому-то, значит, интересно людей друг с другом стравить.

Вокруг Татьяны столпились афганцы:

– Так это ты со свадьбы сбежала?

– Значит, так надо было, – отвечает Татьяна.

– Наш капитан, кажется, тебе знакомый был?

– Вы у него сами спросите.

– Вот дадим концерт и по пути заедем к нему в хутор. Привет от тебя передать?

Из-за дверей клуба опять доносится:

– Какой из Харитона атаман? Ему только собак бродячих обдирать. Весь район в собачьи бурки обул.

– Генерала Стрепетова в атаманы.

– Любо, любо!

– Долой, долой!

Бас генерала Стрепетова вырывается из раскрывшейся двери, из которой вышвыривается на площадь стайка ребят:

– Я свое откомандовал. Вот отобьем донскую элиту – и на пенсию уйду.

Женщины на площади ропщут:

– Без него мы совсем пропадем. У каждой семьи теперь отдельный коттедж, машинами обзавелись.

– Он только по наружности суровый.

– Неужто уйдет? Пропадет без него конезавод.

Шелоро подтверждает:

– Старый Данила, дядька нашего Будулая, сразу его купит. С германской фирмой связался и скоро всю табунную степь закупит.

Услышав эти слова, Татьяна решительно заявляет:

– Не светит дядьке вашего Будулая табунную степь сгубить.

– Правильно, Татьяна!

– Если генерал уйдет, бери конезавод в свои руки.

– Молодая она.

– Не то молодо, что молодо, а то, что без ума.

Между тем афганцы, нервничая, спрашивают у Татьяны:

– Скоро они там раскружатся? За нами вот-вот автобус с Первомайского конезавода должен прийти.

Вдруг настежь распахиваются двери клуба, появляется на пороге мрачный как туча генерал Стрепетов.

– Можете, кто хочет петь и плясать, заходить.

Из клуба раздается:

– Любо, любо!

– Долой, долой!!

Проходя через расступающуюся перед ним толпу, генерал Стрепетов говорит:

– Я в этой вражде больше не участвую. Никогда на нашем конезаводе такого не было. Опять белые и красные, свои и чужие. По четвертому кругу будут атамана выбирать.

И вот уже в клубе выступает оркестр бывших на войне в Афганистане солдат. Одну за другой поют афганские, казачьи и другие песни. Набившиеся битком в клуб люди восторженно удивляются:

– И казачьи успели выучить?! И цыганские?! Но свои, афганские, они лучше всего поют.

Выходит на сцену сержант и объявляет:

– А последнюю песню мы посвящаем вашему главному коневоду Татьяне Шаламовой.

Из-за его спины появляется солист оркестра и поет:

Над всей землей метет метель…

Но не успевает он продолжить песню, как по ступенькам поднимается из зала Татьяна, главный коневод, и, отстранив его рукой, заявляет:

– Раз эта песня посвящается мне, то я и буду ее петь. Я ее хорошо запомнила.

После некоторого замешательства оркестр опять начинает играть мелодию, и Татьяна поет:

Мне говорят: дороги нет

И нет любви в наш век жестокий,