Избранница Смерти - Ребекка Хумперт

— Уверяю тебя, в мире стало бы намного светлее без этой грязной дыры, де Хесус.

— Может, и так, — ответила я. — Но без солнечного духа наших деревенских старейшин мир был бы намного темнее.

Я кивнула в сторону некогда позолоченного фонтана в центре площади Этерны, где собралась кучка детей. Они скакали среди бесчисленных солнц и лун, выложенных на каменной мостовой рыночной площади.

— Кстати, твой фан-клуб ждет тебя уже полчаса.

Марисоль фыркнула:

— Ты, наверное, хочешь лестью выманить у меня еще немного пан дульсе, а? Типичная де Хесус. Ни перед чем не остановится. — Усмехнувшись, она протянула мне еще одно печенье. — Будь проклято мое чертово великодушие.

Я быстро спрятала в рюкзак и этот пан дульсе, а потом помогла Марисоль подняться со скамейки. Прежде чем повернуться и уйти, она постучала по моему раскрытому блокноту:

— В следующий раз, если я снова не найду нужного мне рисунка Альберто, возьму дело в свои руки.

Словно в подтверждение своей угрозы, она взмахнула тростью и описала ею грозную дугу. Я так и не поняла, меня или Альберто она собиралась отправить в царство мертвых своей клюкой. И на всякий случай решила этого не выяснять.

— Ради тебя я даже раскрашу его портрет, — пообещала я.

В черных как смоль глазах старухи блеснул возбужденный огонек. Похоже, ближайшие несколько дней ангелу-хранителю Альберто лучше поработать сверхурочно.

Наконец Марисоль повернулась и пошла к детям, которые ждали, когда старейшины деревни перенесут их в миры, лежащие за пределами нашей деревни; миры, где обитают народы солнца и луны. В места, которых никогда не было и которые именно поэтому обладали привлекательностью, которой реальность никогда не будет обладать. По крайней мере, на этом проклятом острове.

От чьего-то легкого прикосновения к руке я вздрогнула и увидела рядом маленькую девочку, едва достающую мне до талии. С заплетенными в косу темными вьющимися волосами и в белом воздушном платье. Сияя, она протягивала мне корзинку. Я ласково улыбнулась девчушке и, вытянув указательный, средний и большой пальцы, поднесла левую руку к виску. Потом сжала руку в кулак, оттопырила мизинец, снова убрала его в кулак и, наконец, вытянула под прямым углом большой палец.

— Привет, Иса. — Я кивнула на корзину девочки. — Что там у тебя такое?

Девочка поставила корзину, покопалась в ней и вытащила маленькую связанную крючком зеленовато-красную птичку. Она положила кетцаля3 мне на колени, взяла меня за руку и погладила птичку моими пальцами.

— Кто-то принес его мне прошлой ночью.

Она улыбнулась мне, оживленно жестикулируя во время рассказа о своей находке.

— Это была ты, Елена?

Я подмигнула ей:

— Конечно нет. Ты же знаешь, что, когда дело доходит до рукоделия, у меня две левые руки. — И подбадривающим кивком указала ей на Марисоль и детей: — Хочешь присесть к ним?

Иса покачала головой. В этой девочке было нечто такое, что всегда согревало мне сердце, даже если пальцы у меня ощущали холод от кладбищенской земли. Деревенские дети избегали и боялись меня — девушку, которая бо́льшую часть времени проводила среди могил, вся в земле и запахе смерти. Исабель была другой. Она часто составляла мне компанию, пока я рисовала. Иногда и сама пробовала рисовать углем. И через несколько лет я поняла, что эта девочка проникла мне в сердце.

И сейчас она тоже некоторое время наблюдала, как я работаю над портретом Марии. Наконец она призналась, что мечтает в следующее воскресенье найти в своей корзинке игрушечного кролика, и убежала, бережно прижимая к груди вязаную птичку.

Я снова сосредоточилась на рисунке, но поймала себя на том, что постоянно поглядываю на детей, которые завороженно смотрят на шевелящиеся губы Марисоль. В этот момент старейшина рассказывала им о боге Солнца, который вместе с богом Луны создал нашу деревню. Я невольно улыбнулась, слушая легенды, под которые росли и мы с братом.

До того, как мы узнали, кто я такая. До того, как поняли, что жить в деревне бога — это не благословение.

Машинально я открыла чистую страницу блокнота и начала рисовать бога, такого, как описывала Марисоль. Было приятно хоть иногда рисовать не умерших, а кого-то, кого я презирала больше всех на свете.

— Бог Солнца Нанауатль считался самым привлекательным из всех богов, — восторженно сообщила абуэла, поводя рукой в воздухе. — И он был самым бескорыстным. Когда он решил отдать свою жизнь, чтобы подарить людям солнце, говорят, что незадолго до этой жертвы у него на коже появились шрамы в форме полумесяца. Но это делало его только красивее. Его имя будет помниться вечно. Как и его брата Мецтли, который пожертвовал собой после него, чтобы подарить людям луну.

Притом что живым заслужить уважение Марисоль было почти невозможно, бессмертным богам, по-видимому, это удавалось намного легче. Она не знала о моей неприязни к богам и не поняла бы ее. Если я не открою ей то, что я поклялась всегда хранить при себе.

— Он основал нашу деревню, когда уже стал солнцем? — спросил кудрявый мальчик по имени Эстебан.

— Ты ведь не всерьез спрашиваешь, не так ли, михо?4 — ответила Марисоль. — С каких это пор солнца основывают деревни?

— Но если он основал ее до этого, то солнца еще не было. Тогда наша деревня должна быть очень древней.

— Так она и выглядит, не правда ли? Ты нигде не найдешь более древней деревни, — сухо заметила деревенская старейшина.

В блокноте я нанесла на лицо шрамы в форме полумесяца, похожие на мои собственные. Сделала брови более густыми, нос более широким. Хотя рисунок все еще напоминал лицо того бога, которого Марисоль изобразила в своем восторженном рассказе, но кое-где оно стало более человечным и менее совершенным. Я вздохнула и перелистнула страницу назад, к портрету Марии. А то слишком много человечности для проклятого бога.

Когда я снова посмотрела на колодец, то заметила женщину с длинными растрепанными черными волосами. Она стояла немного в стороне от детей и, по-видимому, тоже слушала рассказы Марисоль. Струящаяся ткань ее темно-красного уипиля5, расшитого желтыми цветами, доходила почти до земли. Во взгляде, пристально устремленном на группу, было что-то тоскливое. А в движениях виделось отчаяние. Мне захотелось отвернуться, потому что я неохотно наблюдала за людьми, которые так явно демонстрировали свои чувства, но тут я встретилась с ней взглядом.

У меня перехватило дыхание. Не веря глазам, я разглядывала женщину, которая была слишком красивой, чтобы ее очарование можно было запечатлеть на бумаге. Я посмотрела на рисунок у себя на коленях, чувствуя, что сердце у меня колотится так, что это почти причиняло боль. И наконец решилась.

Я медленно поднялась и подошла к женщине, судорожно сжимая блокнот в мокрых от волнения руках. Наверняка я ошибаюсь, что-то путаю. Другого объяснения всему этому не могло быть. Но чем ближе я подходила к женщине, тем меньше у меня оставалось сомнений, пока наконец их не осталось совсем.

— Мария? — прошептала я, надеясь, что меня никто, кроме нее, не услышит. Не то чтобы это что-то меняло. Вся деревня считала меня сумасшедшей, многие насмехались надо мной и называли ведьмой. Если бы они только знали, насколько они были правы. Если бы они узнали, что среди них живет почитательница смерти, женщина, которая способна видеть мертвых, — они бы меня не просто презирали. Они бы меня убили.

— Ты пришла слишком рано, — сказала я, и голос у меня дрогнул.

Мария слегка склонила голову набок и с любопытством посмотрела на меня, но от ее улыбки, которая меня так восхищала, не осталось и следа.

— Еще не время, — добавила я, когда она ничего не ответила.

Я все время посматривала на абуэлу и детей. До сих пор,