Тайна кольца Рябушинских - Ольга Сергеевна Нагибина

Внутри было тихо, как в библиотеке, только негромко шуршали шаги одноклассников. Уже у входа их встретил экскурсовод. К облегчению Полины, это была не та женщина с пучком и ледяным взглядом, а совсем другой человек. Мужчина лет сорока, в светлой рубашке и жилете, с веселыми глазами и блокнотом в руках.

– Добро пожаловать в Третьяковскую галерею! – улыбнулся он. – Меня зовут Алексей Петрович, и сегодня мы с вами не просто посмотрим на картины, а попробуем разгадать одну настоящую загадку.

Класс, который еще секунду назад думал о том, где бы поудобнее встать, вдруг замер.

– Загадку? – переспросила Марина.

– Именно, – кивнул Алексей Петрович. – В конце экскурсии я для вас подготовил интересную викторину.

Ян фыркнул:

– Неужели ты подумала, что мы прямо сейчас начнем расследовать загадку украденной картины? Или, скажем, блуждающего по галерее призрака?

– Тут есть призрак?! – вскинулась Света.

– А он по ночам появляется? – раздалось из глубины строя.

– А как он выглядит?

– Это не сам ли Третьяков?..

Вопросы посыпались со всех сторон. Кто-то уже повернулся к Мирону и шепнул, что слышал про лестницу, ведущую в подвал, где якобы хранят «неудобные» картины. Кто-то начал делиться сведениями о том, что однажды портрет моргнул.

Алексей Петрович попытался что-то сказать, но его мало кто услышал. Тогда он обреченно посмотрел на Марию Степановну с видом: «Ваши».

Мария Степановна вздохнула, выпрямилась и спокойно, но строго произнесла:

– Так, прекратить балаган. Не слушайте Пирожкова. Никакого призрака в галерее нет.

– Э-э-эх… – разочарованно протянул класс хором.

– Ребята, – вмешалась Мария Степановна, на этот раз чуть мягче, но с тем же хорошо знакомым «учительским» напором, – давайте проявим уважение и послушаем Алексея Петровича. Я уверена, он расскажет нам много интересного.

– Но не про призрака? – с тревогой уточнила Света, поеживаясь и озираясь на стены, ожидая, что оттуда в любой момент мог выглянуть кто-то с бородой и недовольным взглядом.

Мария Степановна устало выдохнула. Она уже пожалела, что затеяла этот поход.

– Не про призрака. А теперь – внимательно слушаем.

Алексей Петрович чуть склонил голову и с улыбкой продолжил:

– Ну что, восьмой «Б», начнем? Только одно условие: скучать запрещается. Иначе вся эта живопись обидится и отвернется. Поверьте, картины здесь с характером.

Класс оживился. Кто-то усмехнулся, кто-то даже убрал телефон.

– Первое, что вам нужно запомнить, – начал экскурсовод, ведя группу вперед, – каждый экспонат здесь ценнее, чем вы можете себе представить. Это не просто картины – это история. Куртки, зонты, рюкзаки и прочие громоздкие вещи мы сдаем в гардероб не потому, что музей жадный до пространства, а потому, что уважает свои сокровища. И, честно говоря, так вам самим будет удобнее.

Он подмигнул Свете, которая как раз прижимала рюкзак к себе, чтобы пройти с ним незаметно.

– Давайте же начнем. Годом рождения Третьяковской галереи считается тысяча восемьсот пятьдесят шестой. Представьте: молодой московский купец Павел Третьяков покупает две картины – «Стычка с финляндскими контрабандистами» и «Искушение». В голове у него уже был план: создать национальный музей русского искусства. Не просто коллекцию для богатых друзей, а музей, куда сможет прийти любой. Даже ученики восьмого «Б».

Алексей Петрович сделал паузу, ожидая, что его шутка будет смешной, но ученики молчали, и он продолжил:

– Павел Михайлович верил, что у страны должно быть собственное лицо в живописи. И в тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году музей открыл двери для всех. На тот момент в коллекции уже было больше тысячи трехсот картин русских художников и восемьдесят с лишним – иностранных. Некоторые писались по заказу Третьякова – он знал, кого и зачем приглашает.

– Типа коллекционер с миссией, – шепнул Мирон.

– Коллекционер с мечтой, – поправила Марина.

Алексей Петрович одобрительно кивнул.

– Вот теперь вы меня понимаете. Сейчас нас ждут шестьдесят два зала, и начнем мы с верхнего этажа. Нумерация, кстати, начинается оттуда.

Он повел группу вверх по лестнице.

– Сначала мы окажемся в залах восемнадцатого века – это художники, которые писали русских аристократов, государственных деятелей, даже императриц. Представьте себе, в этих портретах – не только мода и парадные позы, но и целая эпоха. И поверьте, у многих из этих людей были свои секреты.

Ребята следом за экскурсоводом вошли в первый зал. Они ходили от картины к картине, Алексей Петрович коротко рассказывал о художниках. Плавно, не перегружая фактами, но цепляя внимание, как опытный рассказчик.

И вот они остановились у одной стены. На ней висело несколько портретов, но экскурсовод выделил один.

– А теперь, – сказал он, чуть понизив голос, – о картине, вокруг которой веками витает особая история. Владимир Боровиковский. «Портрет Марии Лопухиной».

Класс потянулся ближе.

– Казалось бы, портрет как портрет. Юная девушка, задумчивый взгляд, природный фон, мягкие линии. Но за этой работой тянется шлейф… не совсем живописный. Скорее – мистический.

Он сделал паузу. Марина подняла брови, Полина нахмурилась, Ян скептически покосился в сторону Мирона, но тот только кивнул, как бы говоря: «Интересно же».

– Лопухиной было всего восемнадцать, когда ее написал Боровиковский, – продолжил Алексей Петрович. – Дочь генерала Ивана Толстого, красавица, умница, только что вышла замуж. Счастлива, здорова. Этот портрет заказал ее муж, придворный егермейстер. Все казалось идеальным. А через пять лет – чахотка. Девушки не стало. И вот с тех пор пошли слухи. Поговаривали, что дух Лопухиной живет в портрете. Что она завораживает взглядом, а потом… уводит за собой. В салонах того времени даже рассказывали о девушках, которым становилось плохо после посещения дома, где висел этот портрет. Якобы они начинали чахнуть. Случаев было не меньше десяти.

– Бред, – буркнул Ян.

– Есть версия, – продолжал экскурсовод, – что недобрая слава пошла не от художника, а от отца Марии. Иван Толстой был известным мистиком, членом масонской ложи. И кто-то верил, что он «переселил» душу дочери в это полотно.

Некоторые ребята отступили на шаг. Но Полина осталась стоять, пристально глядя на лицо девушки с картины.

– Знаете, что удивительно? – Алексей Петрович выпрямился. – Павел Третьяков, когда приобрел портрет, не верил в мистику. Он считал эту работу вершиной русского сентиментализма. Поэтичной, тонкой. Ее красота вдохновила многих. Даже поэт Яков Полонский написал строки, посвященные этой работе.

Алексей Петрович прикрыл глаза и прочитал вслух:

Она давно прошла, и нет уже тех глаз,

И той улыбки нет, что молча выражали

Страданье – тень любви,

                        и мысли – тень печали.

Но красоту ее Боровиковский спас…