Кровь и символы. История человеческих жертвоприношений - Олег Ивик

Держава Александра просуществовала очень недолго. А зимой 64–63 годов до н. э. Сирия и Финикия покорились римскому полководцу Гнею Помпею и вошли в состав Римского государства, в котором человеческие жертвоприношения были запрещены указом Сената от 97 года до н. э. Этот указ не касался преступников и гладиаторов; тем не менее он сыграл определенную роль в искоренении человеческих жертвоприношений на всех подвластных Риму территориях.

Греки

У древних греков, несмотря на то что они считали себя людьми гуманными и противопоставляли свою культуру «варварским» нравам окружающих народов, человеческие жертвоприношения в самых разных видах и по самым разнообразным поводам были в ходу на протяжении большей части их долгой истории. Правда, такой массовой резни, какую устраивали на похоронах своих царей египтяне и жители Месопотамии, греки не знали. Но человеческая кровь прекратила литься на алтари Эллады лишь к IV веку до н. э., а быть может, и позже.

Корни этого обычая уходят в глубь тысячелетий. Он пронизывает всю греческую мифологию, и мы без труда прослеживаем его по крайней мере с первой половины II тысячелетия до нашей эры. Это время, когда, согласно мифографам, к власти пришло третье поколение богов во главе с Зевсом, а согласно историкам, на землях Эллады (включая острова Эгейского моря и побережье Малой Азии) воцарилась развитая крито-микенская культура.

В отличие от египтян и шумеров, греки почти не знали заупокойных человеческих жертв. Их древние представления о загробном мире не предполагали, что умершему понадобятся слуги. Бесплотные, лишенные памяти тени, бродившие по Аиду, не имели земных благ, да и не нуждались в них. Единственным, чего жаждали тени, был напиток из вина, меда, воды, муки и крови черных баранов и овец. Он возвращал им память и позволял вновь – видимо, ненадолго – обрести подобие жизни, хотя бы и бестелесной. Но, поскольку раздобыть такой напиток в подземном мире проблематично – надо было ждать, чтобы живые люди привезли необходимые ингредиенты, – души пребывали в беспамятстве и бездеятельности.

Позднее, вероятно в конце II – начале I тысячелетия до н. э., в загробном мире греков произошли мощные преобразования, которые хорошо прослеживаются в «Одиссее». С одной стороны, поэма отражает реалии начала XII века до н. э.[91] Соответственно, Аид здесь описывается как место, где «тени умерших людей, сознанья лишенные, реют»{81}. С другой стороны, Гомер отразил и верования своей эпохи. Поэтому среди бесплотных и бесчувственных теней Одиссей встречает в Аиде немало людей, сохранивших в загробном мире сознание и даже телесность. Орион здесь охотится на диких зверей. Грешники несут заслуженное и вполне телесное наказание: Тантал мучается от голода и жажды, Сизиф, обливаясь потом, вечно вкатывает на гору тяжелый камень… Кроме того, в «Одиссее» говорится о блаженных Елисейских полях[92], куда попадают души особо выдающихся героев, – здесь они ведут самое «земное» существование, наслаждаясь прекрасным климатом:

Нет ни дождя там, ни снега, ни бурь не бывает жестоких.

Вечно там Океан бодрящим дыханьем Зефира

Веет с дующим свистом, чтоб людям прохладу доставить{82}.

Короче говоря, в период между началом XII века (посещение Аида Одиссеем) и VIII веком до н. э. (жизнь Гомера) у греков появилось какое-то представление о том, что души за гробом продолжают жизнь, подобную земной. Тем не менее в слугах покойные греки почему-то не нуждались, и человеческие жертвоприношения на похоронах были и согласно мифам, и согласно данным археологии большой редкостью.

Одним из немногих ахейцев, чье имя неоднократно упоминается в связи с такими жертвоприношениями, был, как это ни странно, Ахилл. В «Одиссее» тень Ахилла, обитающая в Аиде, обретает сознание и память, только напившись замешанного на крови напитка. После этого герой говорит:

Я б на земле предпочел батраком за ничтожную плату

У бедняка, мужика безнадельного, вечно работать,

Нежели быть здесь царем мертвецов, простившихся с жизнью{83}.

Трудно представить, чтобы бесплотному и беспамятному предводителю мирмидонцев были нужны в загробном царстве служанки или наложницы. Тем не менее сразу после взятия Трои греки принесли в жертву Ахиллу дочь Приама Поликсену. Она была зарезана на кургане героя его сыном, Неоптолемом. Некоторые мифографы упоминают о любви, которую питал Ахилл к юной троянке. Существует и версия о том, что он погиб по дороге в святилище Аполлона, куда шел безоружным для переговоров о свадьбе с дочерью своего врага. Таким образом, Поликсена стала, вольно или невольно, причиной смерти героя и была принесена ему в жертву перед отплытием ахейцев на родину. Эта история вдохновила многих писателей, драматургов и художников, о ней писали Софокл, Еврипид, Сенека…[93] Правда, согласно Флавию Филострату[94], Поликсена сама покончила с собой после смерти Ахилла из любви к нему, а согласно древнему комментатору Еврипида, была смертельно ранена при падении Трои и похоронена Неоптолемом. Но, так или иначе, версия о принесении девушки в жертву тени Ахилла не вызывала у греков никаких принципиальных возражений. Тем более что сам Ахилл за год до этого принес 12 «пленных Трои прекрасных сынов»{84} в заупокойную жертву своему другу Патроклу. Гомер так описывает эти похороны:

Сруб они вывели в сотню ступней шириной и длиною,

И на вершину его мертвеца положили, печалясь.

Много и жирных овец, и тяжелых быков криворогих,

Перед костром заколов, ободрали. И, срезавши жир с них,

Тело Патрокла кругом обложил Ахиллес этим жиром

От головы до ступней; на костер побросал он и туши.

Там же расставил сосуды двуручные с маслом и медом,

К ложу их прислонив. Четырех лошадей крепкошеих

С силою бросил в костер, стеная глубоко и тяжко.

Девять собак у стола Ахиллеса владыки кормилось;

Двух из них заколол Ахиллес и туда же забросил;

Также двенадцать отважных сынов благородных троянцев

Острою медью зарезал, свершив нехорошее дело.

Силе железной огня пастись на костре предоставил,

И зарыдал, и товарища принялся звать дорогого…{85}

Впрочем, такие жертвы у греков носили, скорее, символический характер и свидетельствовали лишь о жажде мщения. При этом, вероятно, отнюдь не предполагалось, что зарезанные на жертвенном костре троянцы станут слугами Патрокла в загробном мире. Ахилл еще раньше говорил над трупом своего друга:

Радуйся, милый Патрокл, хотя б и в жилище Аида!

Делаю все для тебя, что раньше тебе обещал я:

Гектора труп притащив, собакам отдам его в пищу,

Возле ж костра твоего зарежу двенадцать я пленных

Трои прекрасных сынов, за убийство твое отомщая{86}.

Эти два жертвоприношения, отметившие жизнь и смерть царя мирмидонцев, были, скорее, редчайшими исключениями. И даже Гомер, вдохновенно описывающий резню, которую в течение многих лет устраивали ахейцы по всей Троаде, убийство 12 человек у костра Патрокла называет «нехорошим делом». Кстати, на похоронах Гектора, которые проходили под стенами Трои несколькими днями позже и которые описаны Гомером достаточно подробно, человеческие жертвы не упоминаются. А вот боги, в отличие от павших героев, человеческой крови требовали довольно часто.

Надо отметить, что отношение греческих богов к человеческим жертвоприношениям было двойственным. С одной стороны, они их требовали и принимали. С другой – бывало, что и осуждали, по крайней мере в тех случаях, когда люди приносили им такие жертвы по собственной инициативе, без повеления оракула. Так, Павсаний[95], сравнивая первого – мифического – царя Аттики[96], строителя афинского Акрополя Кекропса и царя Аркадии[97] Ликаона[98], пишет:

«Лично я думаю, что афинский царь Кекропс и Ликаон жили в одно время, но в вопросах религии они были не одинаково мудры. Кекропс первый назвал Зевса Верховным и решил не приносить ему в жертву ничего, что имеет душу, сжигая на его алтаре в виде жертвы местные лепешки, которые и до нашего времени афиняне называют пеланами. Наоборот, Ликаон на алтарь Зевса Ликейского[99] принес человеческого младенца, зарезал его в качестве жертвы и окропил его кровью алтарь. Говорят, что сейчас же после этой жертвы