Крепость в Лихолесье - Ангина

другой, почти не отличимые друг от друга, как капли воды. Каграт на горизонте не появлялся — то ли он оказался в числе избранных счастливчиков на Кохарране, то ли его отослали из Замка с каким-то поручением, то ли вообще прирезали где-нибудь в пьяной драке — в любом случае Гэджу было глубоко на него наплевать. Вертихвостка Вараха, кажется, действительно выбрала Мэйхура и даже вроде бы супружеской жизнью была вполне довольна — но это не мешало ей при встрече строить Гэджу глазки и кокетливо скалить заостренные зубки. Каким-то загадочным образом она попадалась Гэджу на глаза постоянно, делал ли он обход территории, шёл на вызов к недужному или тащил дрова со склада — Вараха почти обязательно витала где-то неподалеку, то с корзиной белья в руках, то с ведром собранной на огороде моркови или лукошком ягод. Обольстительно-беззастенчивая, чувственная, дразнящая, она будила в Гэдже некое томительное волнение, смешанное со смущением, он хотел её видеть и не хотел одновременно, и при случайных встречах старательно отводил глаза, неизменно ощущая себя полным дурнем.

Так проходили годы и годы; наконец весть о постигшем Прекрасную Деву несчастье достигла и тех отдаленных краев, где странствовал отвергнутый Менестрель. И он понял, что любовь не погибла… Содрогаясь от ужаса, он поспешил в мрачный, известный дурной славой лес, где, по слухам, обитала могущественная колдунья — и умолял старуху силою волшебства вернуть его возлюбленной красоту и здоровье. «Хорошо, — ухмыляясь, сказала злобная ведьма, — я дам тебе лекарство, и красавица твоя выздоровеет, но запомни: в тот день, когда она поднимется с ложа, ты ослепнешь… Ноги твои обратятся в кривые корни, руки станут сучковатыми ветвями — и сотни лет ты будешь стоять на обочине дороги безмолвным древом, живя лишь сердечной тоской да былыми воспоминаниями. Согласен ли ты принести ради своей любви такую жертву, певун?» «Я согласен», — онемевшими губами произнес Менестрель, и все случилось по слову колдуньи: он принес Деве лекарство, и бледные щеки недужной порозовели, и через несколько дней — о, чудо! — она встала на ноги и вышла погулять в сад. И не могла понять, почему в шепоте листвы молодого клена, выросшего под её балконом, ей чудится смутно знакомый голос и слышится давно забытая, когда-то преподнесенная ей в дар нежная баллада о неразделенной любви…

Раз в два-три дня, закрыв вечером двери для посетителей, Гэдж уходил в Лабиринт.

Ему теперь не приходилось спускаться в подвалы — Шмыр показал ему другой проход в Лабиринт, в одной из дальних кладовых. Гэдж пробирался туда с мешком, в котором лежали кое-какие припасы — мыло, свечи, сало, сухари, снадобья, иногда — мех с молоком; нажимал на скрытый в полу рычаг, отворял потайную дверцу, ставил принесенное добро в условленное место в стенной нише и забирал записку, в которой Гэндальф просил его принести в следующий раз то или это. Гэдж старался выполнять эти просьбы по мере возможности.

С началом осени Шмыр совсем перестал показываться на глаза. Впрочем, Гэдж этому скорее радовался, нежели огорчался: титулованный калека был не из тех, с кем орк жаждал бы расшаркиваться при встрече и которого вообще хотел бы лишний раз видеть. Куда более удручающим казалось отсутствие вестей от Сарумана и вообще с юга; впрочем, судя по тому, что «официального» объявления о начале мора так и не было сделано, хворь удалось остановить где-то в порубежье. Хотя подвоз провианта с южных земель практически прекратился, и вся Крепость сидела теперь на урезанном пайке; если так пойдет и дальше, невольно думалось Гэджу, то через месяц-другой в Замок нагрянут не только осенние холода, но и голод…

Но прошло время — и в один прекрасный день, утомленная прогулкой, Дева прилегла отдохнуть под молодым кленом. И в полудреме к ней явилось видение: скромный Странствующий Менестрель в потертых одеждах, поющий в дворцовых чертогах дивную песнь, посвященную первой и единственной любви… И Дева все поняла.

И, воротившись с прогулки, велела срубить злосчастное дерево под корень и сжечь в печи до последней щепки, дабы вырвать из своего сердца и навеки уничтожить не только самого Менестреля, но и самую память о нем.

Гэдж чуть приоткрыл дверь и выглянул во двор. Дождь почти прекратился, трясся на землю сквозь мелкое сито, но мир вокруг был тусклым, мокрым, неприветливым. Орк поразмыслил и, нацарапав записку «Ушёл собирать немейник» (запасы немейника в последнее время действительно иссякали стремительно, и на то были причины), пришпилил её на дверь (интересно, спросил он себя, найдётся ли кто-нибудь достаточно грамотный для того, чтобы её прочесть?). Потом запер камору, взял заранее приготовленный мешок с припасами и флягу с лампадным маслом и вышел через чёрный ход.

***

В дальней кладовой рядами стояли бочки из-под квашеной капусты и висел тяжёлый сладковато-кислый гнилостный дух, плотный, как войлок. Гэдж огляделся — в этот мрачный закоулок редко кто-то заглядывал, но терять бдительности все же не следовало; впрочем, кладовая, как обычно, была пуста. Орк нажал на камень почти у самого пола — и стена перед ним медленно разверзлась, неохотно распахнула свое темное тайное нутро. Гэдж протиснулся в открывшуюся щель, положил на пол мешок и флягу с маслом. Вправо и влево уходили узкие ходы Лабиринта, терялись где-то во мраке, более-менее видимым оставался лишь крохотный пятачок каменного пола у ног Гэджа, куда проникало тусклое освещение из кладовой. Записки, которую Шмыр обычно засовывал в щель между камнями, сейчас на месте не обнаружилось. Странно… Орк шагнул вперед и наклонился, осматривая пол: может, она упала?

Темнота — там, в глубине тоннеля, за его спиной — тяжело всколыхнулась. Кто-то быстро и цепко схватил его за плечо.

Гэдж едва не взвизгнул от неожиданности.

— Тс-с! Это я.

Гэндальф стоял, приложив палец к губам, прижимаясь боком к стене узкого хода. Осторожно надавил ногой на камень-рычаг, закрывая вход в Лабиринт.

Гэджу стало не по себе: он и Шмыра не видел больше недели, а уж волшебника, который, кажется, из Убежища старался лишний раз не выбираться, и вовсе встретить никак не ожидал.

— Что… такое?

Во мраке вспыхнул крохотный магический огонек, и лицо Гэндальфа — бледное и встревоженное — выступило из темноты голубоватым пятном.

— Плохо дело, Гэдж.

— Совсем плохо? — Орк сразу понял, о чем идёт речь, хоть волшебник и не спешил вдаваться в объяснения.

— Совсем. Траин слёг вчера вечером. Он и так чувствовал себя неважно, слабел с каждым днем, а вчера ему стало совсем худо… И я ничем