Я — следователь - Валерий Андреевич Москвитин

Но я явственно рассмотрел, что Костовский резко убрал руку из внутреннего кармана и бросился вперед. Вдвоем мы быстро скрутили и обезоружили Семенова. Такова была фамилия парня, которую мы узнали позднее. Он был осужден на три года исправительно-трудовых лагерей. Другому я бы не простил эти два шага назад и рывок руки за пазуху. Но с Юркой у нас бывали и более опасные переделки, и мы никогда не подводили друг друга. А страх может охватить костистой лапой любого смелого человека. Главное — вовремя преодолеть его.

Если рука моя заживала и я чувствовал себя сносно, то состояние здоровья Нади оставляло желать лучшего. Я попросил Костовского не шутить больше по этому поводу, и он меня понял.

Жизнь шла своим чередом. Как-то под вечер мы тряслись с Юркой в автобусе. Я теперь всегда старался пробраться на сиденье: боялся, что в толкучке кто-нибудь повредит мне гипс. Вдруг Костовский наклонился надо мною и горячо зашептал в ухо:

— Хайм, бывший гопстоповец[8], лазит по карманам. Чудеса?!

По проходу мимо нас протиснулся толстомордый парень. Только это я успел заметить. Юрка молча указал глазами на его спину. Что-то знакомое почудилось в покатых мощных плечах. Мне показалось, что где-то я его уже встречал. Но где? На этот вопрос не находил нужного ответа. «Заглянуть бы ему еще раз в лицо», — думал я. Между тем Юрий начал пробираться вслед за знакомым мне незнакомцем. Я встал со своего места, поднял руку над головой, но Костовский, оглянувшись, сделал мне выразительный знак, чтобы я сидел. Опустившись на сиденье, я потерял их обоих из виду.

Оставалось только прислушиваться и ждать, хотя меня так и подмывало вскочить на ноги и рвануться вперед. Но если Костовский указал мне сидеть на месте, значит, так было нужно.

Вдруг я услышал громкий голос своего друга:

— Вот он, карманный вор, держите его, держите!

Я, как подкинутый мощной пружиной, вскочил и увидел, что мордастый рвется к передней двери автобуса, а Костовский прочно перекрыл ему путь, упершись в проходе.

Парень бросился назад, расталкивая пассажиров. Склонив голову вниз, он, как разъяренный бык, пробивался к задним дверям. Теперь я смог хорошо рассмотреть его лицо. «Пашка, двери!» — прозвучало в моей памяти. Сообщник Ванюхина приближался ко мне. Встав на его пути, я получил сильный толчок локтем в бок, но успел левой рукой вцепиться в ворот его пальто. Пашка, как испуганный лось, пробивающийся через чащу, потащил меня за собой сквозь толпу. Пытаясь освободиться от меня, он начал сбрасывать с себя свое легкое светлое пальто. И вот оно осталось в моей руке. В это самое мгновение сбоку карманника возник небольшого роста крепкий паренек в защитном солдатском бушлате без погон. Он ловко схватил Пашку за левую руку и закрутил ее за спину.

— Ой, больно! Говорю, больно! — заорал вор. — Отпусти, скотина! Попишу[9]. Ой, ой, ой!

Паренек невозмутимо продолжал сгибать здоровенного Пашку вперед и вниз. Его широкая ладонь с толстыми короткими пальцами оказалась почти у самого затылка.

— Все, кранты, — взмолился карманник, и ему было позволено немного выпрямиться.

Теперь на нашей стороне был весь автобус. Отовсюду неслись возмущенные возгласы, а одна расхрабрившаяся старушка пыталась дотянуться своим сухоньким кулачком до толстого Пашкиного носа, смешно подпрыгивая и повторяя визгливым голосом, что на прошлой неделе у нее в автобусе выкрали узелок с деньгами.

Автобус остановился. Двери открылись, и я увидел, что Юрка уже стоит у задних дверей на земле и, широко расставив руки, словно готовясь обнять, поджидает Пашку.

Как только задержанный оказался на ступеньках, он сделал рывок и попытался отбросить от себя нашего помощника.

— Врешь, не уйдешь. — Паренек в бушлате был начеку и снова зажал Пашку так, что тот заверещал как раненый заяц.

— Лучше не брыкаться, — произнес Костовский, когда мы все оказались на земле.

— Верно, — подтвердил паренек, — так можно и без руки остаться.

Юрка взял карманника за свободную руку, но паренек сказал, что этого не требуется, и Костовский с ним согласился. Так, группой, мы и направились к ближайшему отделению милиции. Пашка — в центре, паренек «из воздушно-десантных», как он себя назвал, — чуть сзади, мы с Юркой — по бокам, а потерпевшая, у которой вор вытащил — это я узнал позднее — пять рублей, — впереди.

— Ну что, Хайм, решил переквалифицироваться? — спросил карманника Костовский.

— Отпустите, ребята, — в ответ захныкал Пашка жалобным голосом, — поверьте мне, век свободы не видать, это в последний раз, матерью родной клянусь, что этого не повторится.

— С такими руками, как у тебя, этого не должно вообще быть: ведь гребешь из кармана, как медведь лапой мед из улья, — засмеялся Юрка, — а что касается твоей клятвы, то позволь тебе не поверить. И чтобы не греб больше по карманам, твоим рукам будет найдено достойное применение на лесоповале.

— Поверьте, ребята, поверьте, — опять взмолился Пашка. Вся воинственность его пропала, словно это был не тот человек, который за несколько дней до сегодняшнего на моих глазах орудовал с Ванюхиным, а сейчас, несколько минут назад, буйствовал в автобусе.

— По-моему, вы должны отвечать за кражу, — заметил спокойно демобилизованный из воздушно-десантных.

— Ребята, родненькие, клянусь, это в последний раз, — заиграл вор опять ту же пластинку. — У меня с собой денег около тысячи рублей, заберите все, но только отпустите, — не унимался Хайм.

— Дешево оцениваешь, — рассмеялся наш добровольный помощник.

— Весь век в долгу буду, только отпустите, — продолжал упрашивать карманник.

— Ну ладно, хватит, — резко оборвал я его мольбы и причитания, а затем, обращаясь к Костовскому, добавил: — Так это он в тот раз помог Ванюхину улизнуть от меня.

— Вот это да! — Юрий громко присвистнул и даже подпрыгнул на месте. — Где Ванюхин? — набросился он на Хайма.

— Отпустите, скажу.

— Ничего, сейчас с тобой побеседует дядя Миша, — успокоился неожиданно Костовский. — Ты расскажешь, как зарезали девушку