Книга Кохелет - Ави Иона

(Необязательное отступление)

Чтобы показать, насколько сложное и субъективное (и даже опасное) занятие – отделять авторский текст Книги от позднейших наслоений, – есть смысл поведать собственную историю изучения одного отрывка текста, который я очень долго считал вставкой – ст. X.20.

Очищение Книги от позднейших наслоений – ответственнейшая и опасная работа: всегда, в любом случае, есть вероятность (а иной раз – большая вероятность!) ввиду субъективизма либо недостаточной аргументированности (или даже пробела в знаниях) вырвать из текста подлинную авторскую строку и тем самым исказить смысл – конкретного отрывка текста, это ещё куда ни шло! – дело обстоит ещё серьёзнее и страшнее: исказить смысл всей Книги, ибо часто, очень часто при изучении Книги Кох̃е́лет отсутствие или присутствие, даже просто другое возможное чтение отдельных ключевых фраз и даже отдельных слов неузнаваемо меняет вообще всё умонастроение и содержание Книги. Уж в этом-то я убедился как нельзя более твёрдо на собственном опыте. Мы практически получаем совсем другую книгу – с другим содержанием, с другим эмоциональным зарядом. (Не надо далеко ходить за доказательствами: присутствие в библейской Книге Екклесиаста, или Проповедника» редакторских вставок и целого ряда неточно, а вернее сказать, намеренно тенденциозно переведённых стихов неузнаваемо меняет содержание этой трагической гениальной поэмы. Библия, ст. I.2: «Суета сует, – всё суета…» – некие вялые поучения пресытившегося жизнью мудреца. М. Рижский; тот же ст. I.2: «Величайшая бессмыслица, всё бессмысленно!» И это – только перевод одного единственного начального стиха. Перед нами – действительно две абсолютно разные книги.) Библейский «Екклесиаст», хоть и проявил некую толику свободомыслия («суета сует» и всё прочее), но в других местах (см. вставки) недвусмысленно заявил, что существует, мол, и Божественная справедливость, и правый Божий суд, и справедливое воздаяние. Ей-Богу, мне сейчас даже непонятно, как я мог в своё время получать удовольствие от первого знакомства с Библейским вариантом этой книги.

«Книга Екклесиаста, или Проповедника» именно благодаря своей религиозно-назидательной редактуре (а обратный процесс – хочу подчеркнуть – это тоже род редактуры!) из изумительного философско-поэтического шедевра в Библии превратилась в некое твердолобое, косноязычное сочинение, которое и читать-то не всегда возможно без интенсивно выделяемой желчи.

Работа реставратора – опаснейшая работа: лишний мазок, лишний скребок – и в конце трудов пред тобой предстанет не лик, а мурло. Работа реставратора – в высшей, высочайшей степени мучительное занятие; замешанное на всегдашней неуверенности и страхе: а может быть, вырвав из текста некую строчку как редакторскую, я просто недопонял Автора, исказил его мысль, исказил саму содержательную «начинку» Книги? Как убедиться, что это не так?! Путеводителями здесь должны были бы быть любовь к Книге, её понимание и чувство меры – но как, скажите, не «отреставрировав» Книгу, правильно понять её, а не поняв – как пытаться «отреставрировать»?!

(Конец отступления.)

***

Как продолжение сказанному речь пойдёт об отрывке X.20.

Читаем:

X.20 Однако [и] в мыслях царя не проклинай,

И в спальном покое – не кляни богача:

Ибо птица небесная перенесёт твою речь,

И, крылатая, поведает дело.

Повторим, что этот отрывок текста я очень долго считал не принадлежащей Автору вставкой. Мало того, что речь здесь идёт о конформизме («и в мыслях царя не кляни!», «и в собственной спальне не злословь богача!») – так ещё и вовсе не потому, что надо минимально уважать верховную власть – по «Конфуцианским», что ли, мотивам – мотивы здесь совершенно другие: какая-то уж совсем недостойная Автора обыкновенная трусость: птица перенесёт речь! Птица объявит дело! Поистине смехотворные предлоги. И если ранее Автор, не впадал ни в страх, ни в раболепие по отношению к вышестоящим властям (ст. IX.17, X.4-7, X.16-19), равно как и в страх перед бедностью и тяготами или в заискивание перед богачами (ст. V.9-16, XI.1-2) – в чём проявлялось его характерное стоическое спокойствие, готовность без унижения и бурной радости принять и счастливое, и несчастливое стечение обстоятельств, и гнев, и милость власть предержащих, – то в данном отрывке мы этого спокойствия и уверенности в себе не наблюдаем. Смотри, как бы богач не узнал! Потому что птичка может пересказать твои слова! И ведь кого «не злословь» (קלל – ругать, клясть) – пусть бы царя, это и в самом деле, допустим, грешно, – а то – скопидома! Поистине трудно считать это подлинным авторским советом – тем более, что сразу перед ним идёт целый текстовый блок из предельно смелых обличений тех самых власть предержащих:

X.16 Горе тебе, страна, чей царь – невольник,

А князья твои поутру пируют!

X.17 Благо [тебе], страна, чей царь – свободный,

А князья твои едят вовремя,

Для подкрепления сил, а не для пьянства!

X.18 От лености обрушился остов дома,

И от опущенных рук [ведь] протечёт крыша.

X.19 Для веселья устраивают трапезы,

А вино увеселяет жизнь,

А деньги – за всё ответят…

Безусловно, здесь имеется в виду родина Автора – Иудея времён Египетского (Птолемеевского) владычества. «Царь» – это зависимый от Египта израильский наместник («невольник»), чьи князья «поутру пируют, [не] для подкрепления сил, а для пьянства», погрязая в лености и бездеятельности, в то время как приходит в упадок страна («рушится остов дома»). А деньги – за всё ответят… И вот сразу же после этих гневных обличений высокопоставленных лентяев и пьяниц ни с того ни с сего следует совет «не злословить» царя и «не клясть богача» – ибо, мол, «птичка небесная перенесёт твою речь». Очень странное соседство стихов. Много лет, повторяю, строфы X.20 считались у меня откровенной вставкой (которую, помнится, я относил даже к Первому редактору с его отчётливой мягкостью и осторожными суждениями), но в данный момент эта проблема у меня снята. Не потому, что я разуверился в своих доводах и в том впечатлении, которое на меня и сейчас производят эти странные советы из ст. X.20, но только – и исключительно – из принципа «бритвы Оккама»: «Не умножай редакторских вставок сверх необходимости». Стихи X.20 ни категорически утверждают Божественную справедливость (как оба редактора), ни даже вообще как-либо касаются религиозной тематики – этой «лакмусовой бумажки» для вставок – а слишком расплывчаты, эмоционально довольно нейтральны и, в конце концов, могут просто служить редким примером слабости Автора, непохожим ни на него самого, ни на его принципы советами смиряться даже перед воображаемыми, мелкими и мелочными, неприятностями. Именно исходя из этих соображений, этот стих X.20 – который, не скрою, нравится мне едва ли не меньше всех в Книге – редакторской вставкой я