Громов: Хозяин теней - Екатерина Насута

— А ты меняешься, Громов, — Ленка смотрит внимательно. — Возможно…

Запнулась.

Не сказала, что к лучшему это. Или к худшему. Или потому, что мозги плавятся. А они плавятся. И когда Ленка берет телефон — с Антоненко договаривается, не иначе — я закрываю глаза. И уже почти без усилий оказываюсь там.

Лазарет.

Запахи знакомые. Да и где мне ещё быть? Но не один. Мы с Савкой лежим в кровати, а над нею нависает фигура.

От фигуры пахнет спиртным.

И она покачивается. Будто человек этот всё никак не может решение принять. Или принял, но в голове, а взять и сделать то, чего он там в голове надумал, оказалось сложнее. В руках он мнёт что-то…

Подушку?

Серьёзно?

Савка. Дёргаю мальца, пытаюсь во всяком случае, но не выходит. Савка прячется где-то там, в глубинах то ли разума, то ли души. Главное, что спрятавшемуся там, ему выглядывать не хочется. Как ребенок, который при пожаре под кровать забивается, надеясь спастись.

Нет.

Не выйдет.

И раз уж так, я занимаю тело. Приоткрываю глаза. Осматриваюсь, отмечая, что очертания предметов становятся чётче. И мужика узнаю — тот, свежеявившийся, который нас продать кому-то собирался.

А теперь, когда не вышло, прибить?

Ни хрена это не логично.

И главное, видно, что трусит, что прям весь на дерьмо исходит, до того ему страшно и непривычно. Ну да, убивать людей непросто. Особенно в первый раз. А тут ребёнок.

Дети…

Спокойно убивают детей лишь конченные психи. Этот же…

— Дяденька, — я решил рискнуть и глаза открыл. — Дяденька, а что вы делаете… мне страшно, дяденька!

И сказал это громко. А ну как тут ещё кто есть поблизости.

— Я? — он стушевался и от кровати отскочил, убирая подушку за спину. — Я тут…

Как есть трус.

И из тех, кто до последнего будет отступать. А потому самое главное — не загонять в угол.

— Вы… меня лечите, да? — и глазками хлопнуть. Не знаю, видит он там что или нет, но хлопаю старательно и голосок вымучиваю жалостливый. — А что со мною было, дяденька? И попить бы…

— Попить… да, попить…

Внимание его переключается, а я выдыхаю. Если он не решился убить меня спящего, то бодрствующего тем паче не рискнёт.

— Сейчас. А ты что, не помнишь?

— Помню… плохо помню… вот как бегал… и вернулся…

— Куда бегал?

— Так, вокруг. Для здоровья. У меня здоровье слабое. Я решил, что если бегать буду, стану сильным… вот как вы.

Он что-то там пыхтит. И уходит недалеко, к столу, на котором графин с водой стоит. Наполняет стакан. Возвращается. Пить страшно, а ну как плеснул чего. С другой стороны, что ему мешало это и сделать? А он с подушкой припёрся. Значит, или нечего плеснуть, или опасается, что отравление обнаружат.

Сказать определённо сложно. Я слишком мало знаю про мир.

Пью.

Вода местная имеет своеобразный привкус, но его я уже знаю.

— Ты… мальчик… отдыхай, — велит Антон Павлович. — Тебе надо восстанавливать силы…

— Антон Павлович? — дверь открывается без стука, и в комнату входит Евдокия Путятична. — Что вы тут делаете?

— То, что и должен.

Он чуть дёргается, но вспоминает, что треклятая подушка лежит на табурете, у стола с графином, и успокаивается этим.

— Наблюдаю за пациентом.

— Что ж. Очень рада, что вы снизошли до исполнения непосредственных обязанностей, — голос Евдокии Путятичны сочится ядом. — Но теперь я вас сменю. Вам стоит… подготовиться.

— К чему?

— Ко встрече с дознавателем.

— Синод? — обречённо поинтересовался Антон Павлович.

— Он самый… завтра с утра и прибудет.

— С чего вдруг так скоренько зашевелились?

— Понятия не имею, — она подвигает стул и садится подле кровати. — Возможно, рядом оказался. А возможно… разные слухи ходят, Антон Павлович.

— Вам ли слухам верить…

Эти двое за время моего отсутствия то ли договорились, то ли примирились. Во всяком случае прежнего раздражения я не ощущал.

— Порой только им и остаётся… цензура в последние годы стала куда как жёстче. И многое до людей просто-напросто не доходит. Впрочем, не стоит пугать юношу. Давно очнулся?

— Только что. Воды вот попросил. Я и налил.

Антон Павлович явно не спешил уходить.

— Как твоё самочувствие? — обратилась ко мне Евдокия Путятична.

— Голова болит, — честно ответил я, хотя и не был уверен, что болела она после стычки с тварью. Может, Савкино тело так на меня реагирует. — И есть хочется. Очень.

— Это нормально. Энергетическое истощение…

— Чай поможет, — согласилась с ним Евдокия Путятична. — С вареньем. И сушки есть.

— Я печенье привёз. Шоколадное. Будете?

Отказываться она не стала. Я тем более. Не настолько я вежливый, да и не положено сироте. Так мы и пили чай с сушками, вареньем крыжовенным, которое Евдокия Путятична намазывала на ломти белого хлеба, и шоколадным печеньем.

Просто пили.

Молча.

И так же молча, допив, они разошлись, а я остался. Разве что Евдокия Путятична в дверях сказала:

— Завтра прибудет дознаватель от Священного Синода. Он хочет поговорить с тобой. Не следует его бояться…

И тут соврала. Мы это поняли.

— Главное, — добавил Антон Павлович. — Не пытайся от него что-то утаить…

Интересное, однако, напутствие.

Глава 8

Глава 8

«Предохранить ребенка от заболеваний может каждая мать. Медицинские авторитеты подтвердили, что молочная мука от завода Михеева