Евгений Онегин. Роман с разбором психолога и литературоведа - Александр Сергеевич Пушкин

Приникнул тихо к изголовью?

Не ты ль, с отрадой и любовью,

Слова надежды мне шепнул?

Кто ты, мой ангел ли хранитель,

Или коварный искуситель:

Мои сомненья разреши.

Быть может, это все пустое,

Обман неопытной души!

И суждено совсем иное…

Но так и быть! Судьбу мою

Отныне я тебе вручаю,

Перед тобою слезы лью,

Твоей защиты умоляю…

Вообрази: я здесь одна,

Никто меня не понимает,

Рассудок мой изнемогает,

И молча гибнуть я должна.

Я жду тебя: единым взором

Надежды сердца оживи

Иль сон тяжелый перерви,

Увы, заслуженным укором!

Кончаю! Страшно перечесть…

Стыдом и страхом замираю…

Но мне порукой ваша честь,

И смело ей себя вверяю…

Комментарий литературоведа

XXVIII. С семинаристом в желтой шале

Иль с академиком в чепце!

Так Пушкин не очень лестно отзывается об ученых женщинах (например, могла иметься в виду поэтесса Анна Бунина).

XXIX. Неправильный, небрежный лепет,

Неточный выговор речей…

Светский, особенно дамский жаргон имел нечеткую и небрежную артикуляцию.

XXIX. Мне галлицизмы будут милы…

Заимствования из французского.

XXIX. Как Богдановича стихи.

Ипполит Богданович – поэт, автор стихотворной сказки «Душенька», основанной на мифе об Амуре и Психее. Пушкин относился к его стихам скорее как к документу эпохи и ценил в первую очередь языковые ошибки, которые, вопреки намерению самого Богдановича, придавали его поэзии обаяние устной речи.

XXIX. Я знаю: нежного Парни

Перо не в моде в наши дни.

Подразумеваются элегии о любви. Эварист Парни – французский поэт, самая известная книга которого называется «Любовные стихотворения» (1778).

XXX. Певец Пиров и грусти томной…

Пушкин тут обращается к своему литературному приятелю Евгению Баратынскому, одному из наиболее выдающихся поэтов той эпохи. В момент написания этих строк творческая карьера Баратынского только начиналась, и его воспринимали как поэта-элегика, а также автора двух поэм – шутливой «Пиры» и романтико-психологической «Эда».

XXX. Один, под финским небосклоном…

Баратынский в то время в качестве наказания за шалость вынужден был служить унтер-офицером в Финляндии.

XXXI. Письмо Татьяны предо мною…

Пушкин хотел сделать письмо Татьяны максимально приближенным к реальным письмам и сначала думал изложить его в прозе и по-французски. Придумав прием с переводом, он дает текст не в формате строф, как в остальном романе, чем также выделяет его как якобы реальный документ.

XXXI. Неполный, слабый перевод…

Ход с переводом – в первую очередь литературная игра, но для нее есть некоторые основания. В письме Татьяны очень много отсылок к письмам разных героинь французской литературы. Таким образом, это своеобразный перевод языка чувств, пока еще не очень развитого на русском.

XXXI. Или разыгранный Фрейшиц…

Популярная в то время новинка – опера Карла Марии фон Вебера «Фрейшютц» («Вольный стрелок») (1820).

XXXI. То воля неба: я твоя…

Отсылка к «Юлии, или Новой Элоизе» Руссо.

XXXI. Ты чуть вошел, я вмиг узнала,

Вся обомлела, запылала…

Отсылка к элегии французской поэтессы Марселины Деборд-Вальмор.

XXXI. Кто ты, мой ангел ли хранитель,

Или коварный искуситель…

Татьяна вновь переносит в жизнь литературные образцы, и характер Онегина для нее сводится к двум противоположностям: положительный, как Грандисон, или отрицательный, как Ловлас.

XXXI. Кончаю! Страшно перечесть…

Стыдом и страхом замираю…

Татьяна, отправляя письмо Онегину, ведет себя как героиня романов. По нормам поведения незамужней девушки того времени она нарушает все возможные приличия: пишет без разрешения матери почти незнакомому мужчине, первая признается ему в любви. Неслыханно! Если бы о письме кто-то узнал, ее репутация сильно пострадала бы.

XXXII

Татьяна то вздохнет, то охнет;

Письмо дрожит в ее руке;

Облатка розовая сохнет

На воспаленном языке.

К плечу головушкой склонилась,

Сорочка легкая спустилась

С ее прелестного плеча…

Но вот уж лунного луча

Сиянье гаснет. Там долина

Сквозь пар яснеет. Там поток

Засеребрился; там рожок

Пастуший будит селянина.

Вот утро: встали все давно,

Моей Татьяне все равно.

XXXIII

Она зари не замечает,

Сидит с поникшею главой

И на письмо не напирает

Своей печати вырезной.

Но, дверь тихонько отпирая,

Уж ей Филипьевна седая

Приносит на подносе чай.

«Пора, дитя мое, вставай:

Да ты, красавица, готова!

О пташка ранняя моя!

Вечор уж как боялась я!

Да, слава богу, ты здорова!

Тоски ночной и следу нет,

Лицо твое как маков цвет».

XXXIV

– Ах! няня, сделай одолженье. —

«Изволь, родная, прикажи».

– Не думай… право… подозренье…

Но видишь… ах! не откажи. —

«Мой друг, вот Бог тебе порука».

– Итак, пошли тихонько внука

С запиской этой к О… к тому…

К соседу… да велеть ему,

Чтоб он не говорил ни слова,

Чтоб он не называл меня… —

«Кому же, милая моя?

Я нынче стала бестолкова.

Кругом соседей много есть;

Куда мне их и перечесть».

XXXV

– Как недогадлива ты, няня! —

«Сердечный друг, уж я стара,

Стара; тупеет разум, Таня;

А то, бывало, я востра,

Бывало, слово барской воли…»

– Ах, няня, няня! до того ли?

Что нужды мне в твоем уме?

Ты видишь, дело о письме

К Онегину. – «Ну, дело, дело.

Не гневайся, душа моя,

Ты знаешь, непонятна я…

Да что ж ты снова побледнела?»

– Так, няня, право ничего.

Пошли же внука своего.

XXXVI

Но день протек, и нет ответа.

Другой настал: все нет как нет.

Бледна, как тень, с утра одета,

Татьяна ждет: когда ж ответ?

Приехал Ольгин обожатель.

«Скажите: где же ваш приятель? —

Ему вопрос хозяйки был. —

Он что-то нас совсем забыл».

Татьяна, вспыхнув, задрожала.

– Сегодня быть он обещал, —

Старушке Ленский отвечал, —

Да, видно, почта задержала. —

Татьяна потупила взор,

Как будто слыша злой укор.

XXXVII

Смеркалось; на столе, блистая,

Шипел вечерний самовар,

Китайский чайник нагревая;

Под ним клубился легкий пар.

Разлитый Ольгиной рукою,

По чашкам темною струею

Уже душистый чай бежал,

И сливки мальчик подавал;

Татьяна пред окном стояла,

На стекла хладные дыша,

Задумавшись, моя душа,

Прелестным пальчиком писала

На отуманенном стекле

Заветный вензель О да Е.

XXXVIII

И между тем душа в ней ныла,

И слез был полон томный взор.

Вдруг топот!.. кровь ее застыла.

Вот ближе! скачут… и на двор

Евгений! «Ах!» – и легче тени

Татьяна прыг в другие сени,

С крыльца на двор, и прямо в сад,

Летит, летит; взглянуть назад

Не смеет; мигом обежала