Избранные труды в 6 томах. Том 1. Люди и проблемы итальянского Возрождения - Леонид Михайлович Баткин

Увидев в «сумрачном лесу» молчаливого Вергилия,

«Спаси, – воззвал я голосом унылым, —

Будь призрак ты, будь человек живой!»

Он отвечал: «Не человек; я был им»[869].

Это сразу запоминается.

В Чистилище Стаций пытается обнять Вергилия, забыв, что оба они – лишь души мертвых. А Вергилий вновь печально роняет: «Оставь! Ты тень и видишь тень, мой брат»[870]. И опять в сознание входит емкая поэтическая формула.

Замысел и пафос поэмы звучат уже в первой терцине; никаких предварительных раскачиваний; гениальный зачин сразу вводит в суть дела, как у Пушкина в «Моцарте и Сальери».

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

В эпизоде с Уголино, который, не выдержав мук Башни Голода, пожирает тела сыновей, ужасная кульминация дана после искусного драматического нарастания, с величайшим художественным тактом, в одной последней строке. Избегая оскорбительных деталей, Данте, как всегда, открывает простор для фантазии читателя.

Уже слепой, я щупал их с испугом,

Два дня звал мертвых с воплями тоски;

Но злей, чем горе, голод был недугом[871].

И все.

Поразительная смысловая насыщенность при словесной скупости делает «Комедию» афористичной от начала до конца.

«Следуй своей дорогой, и пусть люди говорят, что угодно». Или: «Здесь нужно, чтоб душа была тверда, здесь страх не должен подавать совета».

Этими дантовскими стихами, как известно, предварены основные сочинения Карла Маркса – «К критике политической экономии» и «Капитал»[872]. Они живут вне поэмы, как и сентенция Франчески:

Тот страждет высшей мукой,

Кто радостные помнит времена

В несчастии…

Или знаменитое: «Оставьте всякую надежду, входящие сюда».

Данте поражает соединением величавости и простоты. К сожалению, это не всегда заметно в переводе.

Перевод М. Лозинского выше всяких похвал. Точность сочетается в нем со свободой. Только после художественного подвига М. Лозинского русские читатели получили представление о настоящем Данте. Очень многое находится на поэтическом уровне подлинника. Например, история Паоло и Франчески. Или рассказ Улисса.

Но М. Лозинский имел склонность к торжественности слога и любил кое-где приподнимать, чуть архаизируя, лексику оригинала. Характерно, что вместо «оставьте всякую надежду», М. Лозинский переводит: «Оставьте упованья». Величавость сохраняется неизменно, простота – не всегда. Это одна из немногих слабостей замечательного переводчика[873].

Надпись на вратах ада в переводе выглядит так:

Я увожу к отверженным селеньям,

Я увожу сквозь вековечный стон,

Я увожу к погибшим поколеньям.

В оригинале вместо «отверженных селений» – «скорбный город» и вместо «сквозь вековечный стон» – «в вечную скорбь».

Я веду в город скорбный,

Я веду в вечную скорбь,

Я веду к погибшим душам.

Все гораздо проще и строже. Поставив в конце строки слово «скорбный», Данте замыкает следующую строку тем же словом «скорбь», вместо того чтобы подобрать синоним. Поэтому вторая строка звучит как эхо первой. В повторении слышится безысходность. Безыскусственность заключает в себе искусство[874].

Франческа в переводе М. Лозинского восклицает: «Слова и слезы расточу сполна». Великолепная находка! Но заглянув в подлинник, вы, даже с некоторым разочарованием, читаете: «Я буду говорить и плакать»[875].

Данте мог себе позволить ошеломляющую простоту, потому что он пришел первым. С него начинались итальянский литературный язык и национальная поэзия. Он – не преемник, а предшественник. Он – классик. «Достаточно брать обеими руками из сокровищницы народной речи и при помощи ее называть вещи, как Адам в Библии впервые называет первозданные феномены окружающего. И то же относится к содержанию. Никто еще не выразил ни одного живого, ни одного гибкого, ни одного сложного чувства. И когда они накопились в душе, они прорываются с живительной свежестью, необыкновенной естественностью». Это было сказано Луначарским о Пушкине[876]. Это можно сказать и о Данте.

Уже в середине «Новой жизни» дают о себе знать библейская сила и библейская наивность.

Потом мне привиделось, что постепенно

Затмилось солнце и показалась звезда,

И заплакали оба.

Падали птицы на лету,

И земля задрожала.

И появился бледный и поникший человек,

Говоря мне: «Что делаешь? Или не слышал?

Умерла твоя донна, которая была так прекрасна»[877].

Данте довольно редко прибегает к метафоре: «Я изогнут, как мост, под гнетом размышлений»; «дальний звон, подобный плачу над умершим днем»; «там, где молчит солнце». В наше время трудно удивить кого-либо смелостью поэтического выражения. Однако дантовская метафоричность сберегла остроту и для современного слуха: «глаза, косые от тоски»; души, «которых так терзает воздух черный»; «одна душа из глуби черепа в меня впилась глазами»[878].

Данте стремится к эффекту достоверности. Поэтому обычно он предпочитает придавать метафоре буквальный смысл и разворачивать ее в прямое описание. Здесь его фантазия не знает предела[879].

В седьмом круге Ада флорентийский поэт слышит громкие стоны, исходящие из безлюдной чащи.

Тогда я руку протянул невольно

К терновнику и отломил сучок;

И ствол воскликнул: «Не ломай, мне больно!»

В надломе кровью потемнел росток…

Оказывается, перед Данте толпа грешников, обращенная в лес.

Так раненое древо источало

Слова и кровь…

И Данте беседует с «тоскующим стволом», и сгребает к терну – по его просьбе – опавшие листья…

В Аду мы видим «алый кипяток» (кровь, в которой варятся тираны) и слезы, превратившиеся в ледяную коросту; мы созерцаем грешников с головами, повернутыми к спине, так что их слезы «меж ягодиц струятся бороздой»; и наблюдаем во всех анатомических подробностях, как змея превращается в человека, а человек – в змею, «меняясь естеством».

Но дело не в количестве чудес, не в изобретательности и разнообразии вымыслов. В «Комедии» сотни персонажей и сцен, непрерывно меняются декорации и характер действия. Здесь все виды зловония и все возможные благоухания; вся густота мрака и все переливы света; мертвая тишина и оглушительные вопли; молитвенная торжественность и варварский юмор, с непристойными гримасами и остротами чертей, с неприличными звуками, – поистине раблезианский разгул.

И все дано совершенно